Глеб Нестеров

— Мрази, — процедила Аня и, чтобы не чувствовать едкого запаха селёдки, взялась за нос, когда переступила порог кухни широким, почти мужским шагом. Сидевшие за столом подняли гудящие головы и вытянули шеи, словно балерины РАМТ. Из дальнего угла пугливо и робко взглянул отец Ани, невысокий мужичок лет пятидесяти, на голове которого осталось пять-шесть чёрных волос. Посередине размещался человек-комод, лысина которого сверкала ярче люстры, глаза заплыли красным жиром, и нельзя было различить их цвета...

Михаил Остроносов был двадцати шести лет от роду, крупного телосложения, высокого роста, с загорелыми руками, карими глазами и неглубоким шрамом на левой щеке. Молодой человек дёрнул оконную ручку так, что деревянная рама, как и стена целиком, едва не вылетела и не застелила пол крупными осколками стекла. Следом Миша сел в глубокое кресло, которое часом ранее передвинул в центр комнаты. Оно блестело на солнце, лучи резвились на старой и оттого более солидной коже. Хороши были оранжевые блики в том...

Смятая кухонька провоняла табаком. На ней курили школьники, студенты, профессора, курили и временами подглядывали в окно за миром, где разъезжали машины, брели пешеходы, где свежестью лился воздух. Заплёванное помутневшее стекло разграничивало внутреннее и внешнее, летящую мысль, свободный разум — и рутину, безропотное послушание. — Нет, Андрюша, так дела не делаются, — откашлявшись, промолвил мужичок лет сорока с накинутой набекрень водительской кепкой. — А что мне оставалось? Эта гнида мне третий месяц деньги не возвращает, а мне ещё себя, семью кормить, — понурил чернявую голову Андрей...

Как шагает солдат, преданный и верный, по площади Красной, ступал я по брусчатке. С особой силой давил её к земле — она едва ли держалась. В ямы забивался обезвоженный снег, так что городской тротуар стал чёрным холстом, на который попали капли белой краски или случайно брызнули молоком. Ветер ветки качал, и они, словно лезвия, резали воздух. Хотелось, чтобы они прошлись и по моему лицу. Мне казалось, что боли не будет, что моё сердце занято другим и наверняка пропустит скользящее чувство пореза...

Когда я подсадил Карину, лёгкую и мягкую, на высокие качели, я заметил на её туфельке надпись «50 рублей» и до того смутился, что на мгновение отпустил её, и она едва удержалась, чуть не улетев на горячую от июльского солнца гальку. Её смуглое лицо вопросительно сжалось, а в карих глазах, глубина которых вместила бы весь Восток целиком, смешались недовольство, испуг и обида на неожиданное предательство. — Прости, — тихо проговорил я и встал за её спину, чтобы толкнуть качели. Она была в летнем платьице с коротким вырезом сзади...