Дмитрий Маркевич

До серой веранды я идти не хотел. Там рос ядовитый жёлтый молочай, посмотрев на который можно было ослепнуть, там водились малярийные комары, там лежал пакет с дохлой птицей, там кого-то убило — насквозь прострелило шифером из костра, — а после дождя там воняло вечно мокрой вехоткой. Поэтому я обрадовался, что прошедший ливень распугал садиковскую нечисть: гопников, алкашей, девчонок. Все веранды пустовали — я мог выбрать любую. Со львёнком и черепахой в очках; со стариком и его домашними, тянущими из земли репу; даже ту, где большеглазые пингвины плыли куда-то на льдине...

В кромешной темноте что-то большое и тёплое сжало, обхватило, обездвижило. Максим вложил в отчаянный рывок все оставшиеся силы и проснулся. Серая занавеска колыхалась, движимая то ли сквозняком, то ли потоком света. Утро выдалось ярким. Через грязное балконное стекло, через тонкую паутину, через старый тюль голубело небо. Максим подумал, как же сложно приходится людям на улице, если такие фильтры не смогли приглушить насыщенность. Какие силы нужны, чтобы поднять голову и не утонуть навсегда в глубине?...

Между большим и указательным пальцем проплыли рябые стены старого панельного дома, рыжие верхушки клёнов, похожее на покойника облако и облако в форме птицы. Но ничто из этого не было схвачено, собрано детской рукой. Целью служил ослепительный жёлтый кругляш на оголённом кусочке неба. Он уже почти закатился за крышу. Рыжий Пысей отвесил Дрыну подзатыльник. Увесистый и умелый для тринадцатилетнего. — Чего ты косепырки свои тянешь? — Успокойся уже, — Ктушка оттолкнула Пысея. — Хочет и тянет. Дрын потёр голову, посмотрел на грязные пальцы и сунул руку в карман...

1. И небо серое шумело, настроившись на мёртвую волну… Из хвоста двухметровой «З» сыпались искры. Отражались в маске сгорбившегося сварщика, летели весело, празднично, жили долю секунды и падали на сокрушённую «Е». Через несколько минут от слова на крыше здания осталось только странное «нани». Ржавые символы, будто из аниме, бросали в пустоту вопрос, на который не было ответа. Старые буквы над пятиэтажкой, где книжный на первом, готовились уйти в прошлое. Андрей знал: прошлое — земли мёртвых, а воспоминания — язык этих земель...

Город — это злая сила. Настолько злая, что может воспитать в человеке ненависть к себе. Что случится, если эта ненависть выйдет наружу? В рассказе Дмитрия Маркевича «Бомба, нарисованная мелом» герой минирует целый город, из пут которого не может вырваться. Чем это закончится для него? Синяя линия огибала проржавевшие болты, ныряла в микроскопические выбоины на металле, стремилась к месту встречи с линией красного цвета. Сжав губы, стараясь не оставить ни одного разрыва, Игорь замкнул акриловые провода, нарисовав жирный фиолетовый узел...

Тоша с отчаянием глядел в окно, понимая, что всё самое интересное опять происходит без его участия. Мороз изрисовал большую часть стекла, но до центра иней еще не добрался своими узорами. И мальчик видел, как на площадке около соседнего дома творилось что-то очень и очень занятное. Киря с Мишей радостно скакали на углу, затем убегали куда-то в неведомое, потом возвращались оттуда и оттряхивались от снега. — Ма-а-а-ам! — Тоша дрожал от несправедливости окружающего мира. — Валенки только надень, — донеслось из спальни...