Литжурнал Русского Динозавра

— Ребята, пустите с дороги, старшина с писарем идёт! — Герасиму Алпатычу, с праздником! — гудит толпа навстречу старшине. — Дай бог, чтоб, значит, Герасим Алпатыч, не вам, не нам, а как богу угодно. Подгулявший старшина хочет что-то сказать, но не может. Он неопределённо шевелит пальцами, пучит глаза и надувает свои красные опухшие щёки с такой силой, как будто берёт самую высокую ноту на большой трубе. Писарь, маленький, куцый человек с красным носиком и в жокейском картузе, придаёт своему лицу энергическое выражение и входит в толпу...

Во времена, когда генеральные секретари умирали частно и беспорядочно, в Челябинске под пожалуй слишком громкую для траура музыку, случается определяющая встреча. Годы и обстоятельства снова сводят героя с Анжелой-Мариной, делящейся новыми откровениями. Публикуем первую главу романа «Трое в лодке, не считая Харона» Эдуарда Диа Диникина. — Не, я в кооператив пойду работать. В смысле — сам открою. Вон кооператоры к нам чай в магазин привозят в пять раз дороже. Вот это навар. Тут машина нужна, а у меня есть, отцовская...

Редакция журнала не пропагандирует табак, алкоголь, наркотики и насилие, не всегда разделяет увлечения героев и призывает читателей к здоровому образу жизни. Кажется, я уже начинал заболевать, когда кричал в трубку: «Возьмите! Не пожалеете! На амбразуру лягу!» И ещё произносил в горячке что-то пафосное, циничное, едкое, откровенное — до лжи. А потом всё разом омрачилось, несмотря на согласие руководства МВД на мой перевод из одного отдела в другой. Плотный жёлтый тошнотворный ком я помню отчётливо, хотя находился в полубреду...

Когда вошёл в столовую маленький Жорж, супруги очень обрадовались. — Жоржик! — воскликнул Балтахин. — Душа общества! Очень рад вас видеть… — Миленький Жоржик! — захлопала в ладоши Елена Ивановна. — Вот-то прелесть, что вы пришли… Неизвестно почему Балтахин назвал Жоржа душой общества… Наоборот, Жоржик был маленький скромный человек, с вечно потупленным взором и застенчивостью в движениях. Весь он был эластичный, мягкий, деликатный, и, если на румяных устах его появлялась изредка улыбка, он сейчас же и гасил её, пряча в нависших ярко-рыжих усах...

Один мой друг умер из-за любви. Все думали, это пуля вошла ему в затылок, когда он покупал дурь. Нет, не пуля — любовь. И вены его были истыканы не иглами, а острыми яростными жалами любви. Для неё обычное дело вытворять подобные штуки. Это она правила дуло Дантеса, она остановила сердце Хендрикса. Любовь всегда с весёлым хрустом перемалывает наши кости ради нас самих. Проси пощады, вымаливай прощение, а она без устали будет наносить раны, одна глубже другой. И оттуда фонтаном будет вырываться не кровь, а семя, которое уже не принесёт жизни, а прожжёт насквозь, словно серная кислота...