Литжурнал Русского Динозавра

Один мой друг умер из-за любви. Все думали, это пуля вошла ему в затылок, когда он покупал дурь. Нет, не пуля — любовь. И вены его были истыканы не иглами, а острыми яростными жалами любви. Для неё обычное дело вытворять подобные штуки. Это она правила дуло Дантеса, она остановила сердце Хендрикса. Любовь всегда с весёлым хрустом перемалывает наши кости ради нас самих. Проси пощады, вымаливай прощение, а она без устали будет наносить раны, одна глубже другой. И оттуда фонтаном будет вырываться не кровь, а семя, которое уже не принесёт жизни, а прожжёт насквозь, словно серная кислота...

Хотя у меня сестёр не было, а был только брат Дмитрий, к нам часто приходили в гости две девочки, Маша и Клаша. Отец думал, что, если с детства мы приучимся играть с девочками, мы будем не так шалить и вести себя тише. Они приходили каждое воскресенье, мы их колотили и дразнили девчонками, они ревели, ябедничали, называли нас мальчишками и исподтишка норовили сделать какую-нибудь гадость. Задирали первые обыкновенно они, а потом бежали жаловаться; нас ставили в угол, а они ходили и дразнились. Нельзя...

За вечность до дня первого, в котором было Слово, и Слово было у Бога, и Слово это переводят по-разному, до Отца Небесного и имён его, и Сына его, и Духа Святого, был дед. И жил дед тот с бабкой, и звал её «Клюковка моя», а она была суть лютующий хаос с электрической сердцевиной, с громом вместо голоса. И наводила она ужас на пустоту, и характер её был не сахар, и только дедова любовь спасала прототипы бездны и земли пустой да безвидной от ужаса перед бабкой. А деда звали просто — Хумба-Юмба. Был дед сам непрост, под стать Клюковке своей...

Июльский день начался очень интересно — хоронили генерала. Ослепительно сияя, гудели медные трубы военного оркестра, маленький ловкий солдатик, скосив в сторону зрителей кокетливые глаза, чудесно играл на корнет-а-пистоне, и под синим безоблачным небом похоронный марш звучал, точно гимн солнцу. Гроб, покрытый венками, везли огромные вороные лошади, они били копытами по булыжнику мостовой, почти в такт гулким вздохам большого барабана. Медленно шагали солдаты, в белых рубахах, в ярко начищенных сапогах,...

В каждом окне — своя история. Свет скользит по грязным стёклам, разрезая город на лоскуты: кто-то тащит домой пакеты с едой, кто-то ругается с ребёнком на лестничной площадке, кто-то ставит чайник и в десятый раз проверяет баланс карты. За этими стенами живут те, кто всегда должен — банку, чужому человеку, самому себе. В этом городе давно уже никто не верит, что получится когда-нибудь жить «по-настоящему, у себя». Все здесь мечтают об одном: перестать быть временными. Чтобы не жить на чужой кухне, где нельзя повесить занавеску по своему вкусу...