Мария Лесса

Позвонила тётя Вера, и по первому же её вдоху я поняла, что меня судят. — Галь, ты приедешь в субботу? Леночка совсем плохая. Мы хотим всей семьёй собраться, поддержать. Она же одна осталась, без помощи. — Без какой помощи, теть Вер? — Ну ты же знаешь. Тяжело ей. Ты приезжай, не чужие люди. Я положила телефон на стол экраном вниз и какое-то время смотрела на холодильник. На дверце висел список покупок, который я составила утром: молоко, хлеб, лекарство маме, гречка. Внизу я приписала сумму, которую могла потратить за неделю...

Свекровь позвонила в воскресенье в восемь утра и сказала без «здравствуй»: — Аня, надо переписать на Серёжу его долю. Пора уже по-человечески. Я стояла у плиты, держала турку, кофе как раз поднимался шапкой. Я сняла его с огня, потому что иначе он бы убежал, и только потом ответила: — Тамара Сергеевна, какую долю? — В пекарне. В вашей. Не делай вид, что не понимаешь. Пекарня была моя. Маленькая, на первом этаже бывшего общежития, две печи, витрина, четыре человека в смену. Я зарегистрировала её за полтора года до того, как познакомилась с Серёжей...

Артём приехал в субботу с тортом, и я сразу поняла: будет разговор. Просто так он торты не возит. — Лен, я по делу, — сказал он, ещё не разувшись, держа коробку перед собой, как пропуск. — Серьёзный. Мать сидела на кухне уже час. Это я тоже отметила. Она позвонила утром, спросила, дома ли я, буду ли никуда не уходить. Я тогда не связала. Теперь связала. — Проходи, — сказала я. — Чай поставить? — Поставь. Он сел на своё место — то, где сидел в родительской квартире двадцать лет, хотя это была моя квартира и мой стол...

Бабушка умерла в марте, а в мае нотариус выдал мне бумагу, где было написано чёрным по белому: квартира на Светлановском, две комнаты, сорок один квадратный метр, переходит мне. Не нам с Костей. Мне, Яне. Я положила свидетельство в синюю папку, папку — в шкаф, под стопку постельного белья, и думала, что на этом тихая часть закончилась. Закончилась не она, а моё терпение, только я тогда ещё не знала. Вечером Костя пришёл с работы, кинул куртку на спинку стула, как всегда мимо вешалки, и спросил из коридора: — Оформила? — Оформила...

Я узнала об этом из квитанции. Сумма за воду выросла почти вдвое, и я первым делом подумала на счётчик — может, потёк, может, насчитали по нормативу. Села разбираться, открыла личный кабинет, и там, где раньше стояло «зарегистрировано: 1», теперь стояло «зарегистрировано: 2». Я живу одна. В этой квартире, кроме меня, не зарегистрирован никто и никогда не был. Я позвонила в управляющую компанию. Девушка на том конце сверилась и сказала ровно то, чего я не ждала. — У вас с прошлого месяца зарегистрирован ещё один человек...

Оценщик стоял в моей прихожей и мерил коридор лазерной рулеткой, когда я вошла с работы. Незнакомый мужчина в сером пиджаке, с папкой подмышкой, наводил красную точку на мой плинтус. Рядом стояла Тамара Сергеевна и говорила ему, что кухню недавно ремонтировали, значит, можно «накинуть». — Даша, ты как раз вовремя, — сказала свекровь, будто это она меня сюда впустила. — Вот, Виктор Палыч смотрит. Он хороший специалист, по нашему району работает. Я не сняла пальто. Стояла с ключами в руке и смотрела, как чужой человек заглядывает в мою ванную...

Сообщение пришло в 21:14, когда я домывала вторую партию тарелок после его матери. «Главное — не суетиться. Квартиру заберу красиво. Она там вообще сбоку приписана». Я держала мокрую тарелку и читала это четыре раза. Чат назывался «Семья ❤️». В нём были его мать Раиса Петровна, сестра Лена, двоюродный брат Витёк и я. Игорь, видимо, забыл, что я тоже там. Или решил, что я давно не захожу. Я заходила. — Оксан, ты долго там? — крикнул он из комнаты. — Чай будешь делать — мне тоже. — Сейчас, — сказала я ровно...

Звонок в дверь прозвучал в воскресенье, в десять утра, когда я как раз вытаскивала из машинки простыни. Я пошла открывать с мокрыми руками, думая, что это сосед снизу опять про стояк. На пороге стоял Костя. Племянник Сергея, сын его старшего брата Геннадия. С двумя клетчатыми сумками, рюкзаком и видом человека, который наконец-то приехал домой. — Привет, теть Ань, — сказал он и шагнул через порог, не дожидаясь, пока я отойду. — Я заселяюсь. Я отступила, потому что иначе он бы прошёл прямо сквозь меня...

Кухня у Тамары Петровны всегда пахла одинаково — жареным луком и валокордином. Я сидела с краю стола, как обычно, ближе к двери, и резала салат на пятнадцать человек, хотя за стол садилось семеро. Остальное — «с собой Лёшеньке, он же один живёт, не готовит». Лёша — младший брат моего мужа. Тридцать два года, две съёмные квартиры за три года, ни одной задержавшейся дольше полугода работы. И теперь, как я поняла из обрывков, какой-то новый план. — Ир, ты салат-то не жалей, майонеза добавь, — Тамара Петровна не смотрела на меня, говорила в кастрюлю...

Первый раз я подумала, что ослышалась. Половина третьего ночи, в спальне темно, батарея гудит. Виктор спит на спине, как всегда, рука поперёк одеяла, и вдруг говорит — тихо, но внятно: — Марина, подвинься. Я лежала с открытыми глазами минут пять. Никакой Марины я не знала. То есть знала — кассиршу в «Пятёрочке», тёщину подругу, ещё кого-то из его работы, кажется. Но не настолько, чтобы он звал её во сне. Утром я сварила кашу, налила ему кофе, как обычно. Хотела сказать и не сказала. Что я скажу? «Ты ночью звал какую-то Марину»? Он посмотрит на меня поверх чашки и спросит, не перегрелась ли я...

Я успела надеть второй серёжку, когда Олег крикнул из прихожей, что они уже паркуются. — Лина, ну где ты, они во дворе! — Иду. Я знала про этот ужин неделю. Олег готовил его как защиту диплома: партнёр из Питера, крупный контракт на логистику, подпись в понедельник. Я нарезала рыбу, поставила два вида хлеба, протёрла бокалы, которые мы доставали три раза в год. Я была хорошей женой делового человека. Я открыла дверь. На пороге стоял Костя. Три года я не видела этого лица и всё равно узнала его раньше, чем он улыбнулся...

— Ты до пенсии будешь мыть полы, — сказала Лариса, и за столом засмеялись. Это была моя свадьба. Белое платье ещё пахло магазином, в бокале дрожало шампанское, а сестра моего мужа разглядывала меня поверх салата так, будто прикидывала, во сколько обойдётся вернуть всё назад. — Лара, — попытался Дима. — А что Лара? Я правду говорю. Девочка из общежития, мать — уборщица, сама полы драила в той своей столовой. Это не лечится, Димочка. Это в крови. Я держала вилку и улыбалась. Мне было двадцать три, и я ещё думала, что если улыбаться достаточно ровно, человек устыдится сам...