💔 Диана Раневская ❤️ Любить нельзя терпеть

Чайник на кухне свистел уже вторую минуту, но у меня не было сил даже поднять руку, чтобы выключить конфорку. Я сидела на табуретке, обхватив плечи, и смотрела на трещину в кафеле. Внутри было так же пусто, как в холодильнике после прихода Андрея. Мой муж обладал удивительным талантом — он съедал все, не оставляя даже крошки, и при этом умудрялся спрашивать: «Диан, а что у нас на ужин?». Я чувствовала, как внутри меня что-то медленно умирает. Это не была внезапная смерть, скорее долгое, мучительное угасание...

Запах в нашей квартире теперь всегда один и тот же — смесь детской присыпки, кислых срыгиваний и вечного, неистребимого перегара от подгоревшей каши. Я смотрела на трещину на своей любимой кружке и чувствовала, как внутри меня медленно, по миллиметру, натягивается струна. Сын не затихал уже четвертый час. Его крик не был похож на человеческий голос, это была сирена, прошивающая мозг насквозь. Мои волосы, собранные в тугой и грязный пучок, казалось, болели у корней. Я не помнила, когда в последний раз ела сидя...

Холодный чай в моей кружке покрылся едва заметной пленкой, но я продолжала смотреть на него, боясь поднять глаза. На кухне пахло ванильным сахаром и чем-то еще — тревожным, металлическим, как запах грозы перед первым ударом молнии. Напротив меня сидела Оксана, возбужденно размахивая руками. Она рассказывала о свадьбе, о том, какие цветы выбрала для букета, и как ей повезло, что Артем так быстро вошел в нашу семью. — Диан, ну ты чего такая кислая? — Оксана легонько толкнула меня в плечо. — Сама же говорила, что Артем — идеальный вариант...

В висках стучало так, будто кто-то забивал там ржавые гвозди. Я стояла у плиты, помешивая соус для лазаньи, и чувствовала, как пол под ногами медленно превращается в палубу корабля во время шторма. Перед глазами плыли серые пятна. — Диана, ну ты скоро? — Игорь заглянул на кухню, поправляя накрахмаленный воротничок рубашки. — Гости придут через полчаса. Шеф с женой, партнеры... Ты же понимаешь, как для меня важен этот вечер. — Игорь, у меня с утра голова кружится, — я попыталась сфокусировать взгляд на муже, но он двоился...

Осень в этом году выдалась на редкость промозглой. Я стояла на остановке, чувствуя, как ледяная вода медленно просачивается сквозь подошву правого кеда. Старая трещина, которую я трижды заливала суперклеем, окончательно сдалась. Нога онемела, а впереди было еще сорок минут пути и целый рабочий день в библиотеке. Я посмотрела на свои руки в тонких перчатках. Вчера я получила зарплату. Небольшую, но мою. Я уже распланировала: куплю те теплые ботинки на распродаже, которые присмотрела неделю назад, и еще останется на зимний комбинезон для дочки...

Запах жареного лука и дорогого парфюма смешались в прихожей в какой-то тошнотворный коктейль. Я стояла, прислонившись лбом к холодному зеркалу, и слушала смех, доносившийся из кухни. Смех был переливчатым, уверенным и совершенно чужим. Инга появилась в нашей жизни три недели назад. Андрей привел ее «просто по-дружески», когда я, разрыдавшись от бессилия, забыла выключить плиту и сожгла кастрюлю с кашей. Инга была его первой женой — той самой, с которой они расстались «цивилизованно». У нее была...

Холодная ручка входной двери больно впилась в ладонь. Я стояла в подъезде, прижимая к себе трехлетнего Тему, завернутого в два одеяла. Из-за закрытой двери нашей квартиры доносился заливистый смех Надежды Петровны и звон бокалов. Там пахло запеченной уткой с яблоками и дорогим парфюмом, а здесь, на лестничной клетке, пахло пылью и безнадегой. Тема всхлипнул, его лобик горел под моей ладонью. Я чувствовала, как жар от его тела передается мне через кофту. Градусник еще полчаса назад показывал тридцать восемь и семь...

Экран ноутбука светился в темноте кухни, как единственный маяк в океане подгузников и неглаженного белья. Было три часа утра. Сонная тишина квартиры давила на уши, прерываемая лишь ровным сопением Сони из спальни. Мои глаза жгло от сухости, а пальцы, казалось, превратились в одеревенелые палочки, но я продолжала вбивать цифры в таблицу. Это были мои «ночные смены». Пока Максим спал, готовясь к очередному важному дню в офисе, я работала. Заполнение карточек товаров, переводы, мелкие заказы на фрилансе — за три месяца мне удалось скопить сорок тысяч рублей...

В воздухе висел тяжелый, кислый запах пролитой смеси и немытого пола. Я смотрела на отражение в кухонном окне и не узнавала себя. На меня глядела женщина с серым лицом, чьи волосы были стянуты в тугой, сальный узел. Левая ладонь непроизвольно дергалась — это был мой личный ритм усталости, который я научилась не замечать. Дочке исполнилось четыре месяца, и за все это время я ни разу не спала дольше двух часов подряд. Мой мир сузился до размеров детской кроватки и пятен на пеленках. Когда в замке повернулся ключ, я вздрогнула...

Я до последнего верила в рождественское чудо. Наверное, в двадцать девять лет пора бы уже перестать, но когда в воздухе пахнет хвоей, а на окнах мороз рисует свои кружева, сердце все равно предательски ждет чего-то особенного. За три дня до праздника я полезла в бардачок нашей машины за влажными салфетками — Максим опять разлил там кофе. Мои пальцы наткнулись на что-то твердое, задвинутое в самый угол, под страховку и ворох чеков. Маленькая темно-синяя коробочка из ювелирного, перевязанная тонкой серебристой лентой...

Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять: вся твоя благополучная, выглаженная утюгом жизнь — это просто декорация из дешевого картона. Я стояла в холле этого помпезного бизнес-центра, сжимая в руках папку с документами, которые мой муж, Олег, забыл утром на тумбочке. Олег всегда все забывал, когда дело касалось ответственности, но зато никогда не забывал напоминать мне, как много он делает для нашего «семейного гнезда». В тот день он был на взводе: его фирма судилась с Марком Левицким. В нашей...

Вадим стоял в дверях спальни, застегивая запонки — идеальный, холодный, предсказуемый, как швейцарские часы. Он смотрел на меня так, будто я была неисправным прибором, который начал искрить без видимой причины. А я сидела на краю кровати и сжимала в кармане шелкового халата маленькую записку на клочке тетрадной бумаги. Бумага была дешевой, серой, а почерк — размашистым и дерзким. Совсем не похожим на каллиграфические отчеты Вадима. — О чем ты, дорогой? — мой голос прозвучал почти ровно. Почти. — О твоих вечных отлучках, Диана...