Arliryh (Карим Бальц)

Выбрался на долгую прогулку по Казани — без спешки и маршрута, просто ноги сами понесли. И в очередной раз поймал себя на мысли, как же сильно я обожаю этот город... Тут удивительным образом уживаются тишина Старо-Татарской слободы и шумный драйв центра, вековая история и смелая современность. Можно стоять у стен Кремля,...

Я начну с того, что перенесу вас в 1972 год, когда аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес, уже почти ослепший и назначенный директором Национальной библиотеки, выпускает книгу под названием «Золото тигров». В ней среди стихов, коротких притч и размышлений затерялось крохотное эссе, которое в русском переводе чаще всего именуют как «Четыре цикла». Оно занимает едва ли пару страниц, но именно ему суждено было стать одним из самых цитируемых, оспариваемых и завораживающих высказываний о природе словесности...

Думаю, не стоит спорить с тем, что самыми могущественными технологиями человечества представляются те, что ещё не были изобретены. Они обитают в промежутке между мечтой и чертежом, между дерзкой гипотезой и лабораторным прототипом. В этом зазоре они обретают силу, какой никогда не будет у уже реализованных устройств. Воплощённая технология всегда ограничена законами физики, экономической целесообразностью, износом материалов и человеческим фактором. Нереализованная же свободна от оков и способна быть бесконечно прекрасной или столь же бесконечно ужасающей...

В поздний час, когда гул уличного движения стихает, а свет экранов гаснет один за одним, возникает странное, почти археологическое ощущение времени. Мы остаёмся наедине с предметами, чье молчание вдруг становится предельно красноречивым. Изгиб дверной ручки, потёртость на подлокотнике кресла, едва уловимый запах книжной пыли или засыхающей в вазе ветки, — всё это не декорации нашего утомлённого дня. Это та невидимая пастораль, которую веками отказывалось замечать высокое искусство, занятое битвами титанов, терзаниями богов и политическими бурями...

Мне всегда казалось удивительным, что самые глубокие вещи зачастую говорят о материях простых, почти неприличных в своей обыденности. О еде, о теле, о том, как человек потешается над табу, ещё вчера вызывавшими трепет. Именно на этом перекрёстке, где высокие абстракции философии встречаются с грубой плотью жизни, рождается оптика, которую я намерен развернуть перед читателем. Речь пойдёт о "феноменологии" как методе всматривания в суть вещей, о "раблезианстве" как карнавальном мироощущении, заново...

Открытый финал — это странный подарок. Автор, подобно хозяину пира, протягивает тебе чашу, но в тот момент, когда твои губы уже готовы коснуться края, он вдруг забирает её обратно. Вопросы «И что это было?» и «Что же дальше будет?» повисают в воздухе, не находя разрешения. Для читателя, воспитанного на аристотелевской традиции, где у истории должны быть начало, середина и конец, такое обращение граничит с подлинной жестокостью. Мы истово хотим знать, вышла ли Эмма Бовари замуж во второй раз, выжил ли герой в финальной перестрелке и прочее-прочее...

Каждый раз, раскрывая книгу, включая фильм или затаив дыхание следя за театральным действом, мы заключаем с автором молчаливый, но строгий договор. Одна сторона, та, что сидит в кресле или на галерке, соглашается добровольно приостановить свое неверие. Мы идём на это, чтобы испытать катарсис, напряжение, радость узнавания или ужас сопереживания. В обмен же автор, драматург или сценарист обещает нам честную игру: мир, в который нас приглашают, будет подчиняться собственным внутренним законам. Каждое действие повлечет последствие и каждое обещание, данное в первом акте, исполнится к финалу...

В то лето над Великой Китайской равниной стояли такие жаркие дни, что даже вороны падали с неба замертво, не долетая до рощи. Их маленькие черные сердца не выдерживали духоты, и птицы камнем рушились в пыль, где их тут же находили тощие деревенские коты-кабыздохи. Коты дрались за каждую тушку с такой яростью, словно это был не ворон, а кусок жирной свинины, и шерсть на их спинах вставала дыбом от злобы и голода. На рисовых же полях вода нагревалась к полудню так, что если опустить палец, то казалось, будто суешь его в почти закипевший чайник...

Солнце казалось густым, как мёд. Оно стекало по стенам кухни, растягивалось по столу, липло к пальцам, когда она перебирала вишни в дуршлаге. Каждая ягода была прохладным твёрдым миром, наполненным тёмным, дремучим соком. Анна Ивановна поставила дуршлаг в раковину, и вода, ударяясь о металл, издавала звук, похожий на звон колокольчика, но не бронзового, а жестяного, домашнего. Она вытерла руки о фартук, не глядя, движением, отточенным тысячами повторений. Фартук был из ситца в мелкий голубой цветочек,...

Она проснулась от того, что мир пересобрали. Это был не плавный переход, а сбой, мерцание — будто гигантский проектор на секунду сбился с фокуса, и реальность рассыпалась на пиксели, чтобы затем сложиться в новую, слегка иную конфигурацию. Вчера решётка была монохромной гравюрой: строгие вертикали чёрного металла на фоне бесконечного, запылённого холста неба. Сегодня между прутьев вплелись золотые нити — косые, навязчивые лучи утреннего солнца-софита. Они дробили пространство, превращая его в набор беспокойных призм и теней, выстроенных по законам чужой, не природной геометрии...

Самые важные истории редко лежат на поверхности. Они ждут своего часа в тени заваленных полок, на дне чердаков, под наслоениями пыли и бытового забвения. Моя история началась с почти рутинной задачи — расчистки балкона в старой московской коммуналке. Дом на Третьей Мещанской, некогда доходный, а ныне просто ветхий, готовился к капитальному ремонту, и нас, троих подрядчиков, прислали как последних свидетелей перед долгой стройкой, которой предстояло стереть следы прошлого. Последним же хранилищем этого прошлого оказался балкон в двенадцатой квартире...