Arliryh (Карим Бальц)

Думаю, не стоит спорить с тем, что самыми могущественными технологиями человечества представляются те, что ещё не были изобретены. Они обитают в промежутке между мечтой и чертежом, между дерзкой гипотезой и лабораторным прототипом. В этом зазоре они обретают силу, какой никогда не будет у уже реализованных устройств. Воплощённая технология всегда ограничена законами физики, экономической целесообразностью, износом материалов и человеческим фактором. Нереализованная же свободна от оков и способна быть бесконечно прекрасной или столь же бесконечно ужасающей...

В поздний час, когда гул уличного движения стихает, а свет экранов гаснет один за одним, возникает странное, почти археологическое ощущение времени. Мы остаёмся наедине с предметами, чье молчание вдруг становится предельно красноречивым. Изгиб дверной ручки, потёртость на подлокотнике кресла, едва уловимый запах книжной пыли или засыхающей в вазе ветки, — всё это не декорации нашего утомлённого дня. Это та невидимая пастораль, которую веками отказывалось замечать высокое искусство, занятое битвами титанов, терзаниями богов и политическими бурями...

Мне всегда казалось удивительным, что самые глубокие вещи зачастую говорят о материях простых, почти неприличных в своей обыденности. О еде, о теле, о том, как человек потешается над табу, ещё вчера вызывавшими трепет. Именно на этом перекрёстке, где высокие абстракции философии встречаются с грубой плотью жизни, рождается оптика, которую я намерен развернуть перед читателем. Речь пойдёт о "феноменологии" как методе всматривания в суть вещей, о "раблезианстве" как карнавальном мироощущении, заново...

Открытый финал — это странный подарок. Автор, подобно хозяину пира, протягивает тебе чашу, но в тот момент, когда твои губы уже готовы коснуться края, он вдруг забирает её обратно. Вопросы «И что это было?» и «Что же дальше будет?» повисают в воздухе, не находя разрешения. Для читателя, воспитанного на аристотелевской традиции, где у истории должны быть начало, середина и конец, такое обращение граничит с подлинной жестокостью. Мы истово хотим знать, вышла ли Эмма Бовари замуж во второй раз, выжил ли герой в финальной перестрелке и прочее-прочее...

Каждый раз, раскрывая книгу, включая фильм или затаив дыхание следя за театральным действом, мы заключаем с автором молчаливый, но строгий договор. Одна сторона, та, что сидит в кресле или на галерке, соглашается добровольно приостановить свое неверие. Мы идём на это, чтобы испытать катарсис, напряжение, радость узнавания или ужас сопереживания. В обмен же автор, драматург или сценарист обещает нам честную игру: мир, в который нас приглашают, будет подчиняться собственным внутренним законам. Каждое действие повлечет последствие и каждое обещание, данное в первом акте, исполнится к финалу...