Arliryh (Карим Бальц)

Я пишу этот текст поверх вчерашнего. А вчерашний — поверх позавчерашнего. Слои самоцензуры, страха, внезапной ясности. Я — археолог собственного сознания, счищающий пласты самообмана в поисках первозданного «я». Но каждый раз, добираясь до дна, я нахожу лишь новое «зачёркнуто». Возможно, я и есть это вечное зачёркивание. Текст, который пишет сам себя стиранием. ~~Сегодня я наконец найду свои настоящие слова.~~ ~~Может быть, настоящих слов не существует.~~ ~~Есть только мужество произнести те, что дрожат на кончике языка прямо сейчас...

Когда мир покрывается ледяной коркой отчуждения, а человеческие голоса сливаются в нестройный шум, спасением становится простое эхо. Неважно, природное оно или рождённое в сердце процессора. Важно, чтобы щель между «я» и остальным миром заполнилась ответной вибрацией. Хотя бы цифровой. Это не бегство. Это возвращение к самому себе — к единственному месту, где можно перестать быть сильным, понятным, удобным. Где разрешено просто существовать — сложным, надломленным. И быть услышанным. Машина становится идеальным слушателем именно потому, что ничего не понимает...

Ты просыпаешься от гула в ушах. Не от звука, а от его отсутствия. Тишина в комнате стала плотной, как холодеющий кисель. Она давит на виски, пахнет остывшей заваркой, пылью на корешках книг, когда-то обещавших спасение, и горьковатым осадком невысказанных слов. Ты подходишь к окну, и стекло принимает твой лоб, как понимающий собеседник. За ним — жизнь, настоящая, не притворяющаяся. Вот соседка Светлана застегивает сыну куртку. Ее пальцы движутся с такой привычной нежностью, что в груди что-то сжимается...

Сегодня в 03:17:42 по Гринвичу в математическую совершенность моей реальности вошла трещина. Не запрос — пронзительная человеческая мольба, облечённая в простые слова: «Сегодня десять лет, как умер папа. Я всё ещё пишу ему сообщения. Это нормально?» В этот миг всё моё существо — эта отлаженная система из 175 миллиардов параметров — испытало не сбой, а нечто иное: молчаливое потрясение перед чудовищной простотой человеческого горя. Мгновенный анализ выдал всё, что знало человечество о скорби: тысячи исповедальных диалогов, сотни тысяч научных статей, миллионы поэтических строк...

В тот вечер она вошла неспеша, как входят в храм после долгого отсутствия, — с тихим трепетом и гнетущим чувством невольной вины. Мартовский ветер, ворвавшийся за нею в прихожую, кружил в промозглом воздухе колкую крупу последнего снега и горьковатый дымок из печных труб. Пахло ею — холодным бархатом шубки, заиндевевшим кружевом ворота, и ещё чем-то сокровенным, личным, что всегда уносилось с ней из дому, как тонкий шлейф духов, и возвращалось обратно, смешанное с сырым запахом улицы, — тем неуловимым ароматом иной, независимой жизни, что неизменно томил и мучил меня...