Феромоны бетонных джунглей

В тот год лошади в уезде Гаоми ещё не перевелись, хотя трактор давно стал хозяином на полях, и даже самый бедный двор считал за стыд запрягать кобылу в телегу. Лошадей держали либо старики, привыкшие с ними разговаривать — потому что трактор не отвечает, — либо такие люди, как мой дед, для которых лошадь была не средством передвижения, а, если так можно выразиться, продолжением совести. Дед мой, Лу Гуй, слыл человеком особенным: он умел так выстучать копыто, что лошадь потом выздоравливала от одного...

Бывает в Петербурге осень такая, что кажется, будто сам воздух становится жидким и серым, как вода в канавах, и свет, даже в полдень, не падает, а сочится сквозь плотную пелену туч, не отбрасывая теней. Камни мостовой, мокрые и чёрные, поглощают его целиком, не оставляя и намёка на очертания прохожих, и тогда город становится похож на гигантскую гравюру, вытравленную кислотой, где есть лишь две глубины: чуть светлее и совсем темно. В такую пору, в один из тех дней, что не имеют ни начала, ни конца,...

На даче меня одолевали слепни. Не то чтобы совсем одолевали — не покусали до смерти и не свели с ума. Скорее, они установили свой режим. И ведь вроде бы и не трогают, но напоминают о себе гулом у виска. Гулом тяжёлым, жирным, похожим на звук маленького дизельного генератора, который где-то завёлся и теперь не может остановиться. Дача была не моя. Я снимал её у дальней родственницы, тёти Кати, которая уехала в Германию к дочери. «Поживи, Мишутка, — писала она в смс, — воздух хороший. Только с краном...

Город звали Цюйцзян — «Извилистая Река», — но старик Вэй уже не помнил, почему. Имя прилипло к устам, как подслащённый рисовый клейстер, — его можно было облизывать, ощущая сладковатый налёт прошлого, но не отлепить. Цюйцзян был старым, и его старость была не ветхой, а слоистой, как порода скалы. Мостовые из грубого речного камня, отполированные миллионами шагов до бархатистой глади, хранили память не об отдельных императорах из давно угасшей династии, а о самом их веке, о тяжести паланкинов и топоте конских копыт...

Он поставил пакеты на пол и снял пальто. В прихожей пахло варёной картошкой и старой пылью. Повесил пальто на крюк, аккуратно, чтобы не помять плечики. — Я дома! — крикнул он. Из кухни вышла Она. В синем халате. Лицо у Неё было спокойное, размягчённое, как после долгого сна. — Купил? — спросила Она. — Купил, — ответил Он. — В «Доме уюта». Последний. Он достал из большого пакета коробку. Картонную, белую, с прозрачным окошком. Из окошка выглядывала часть изделия — блестящий изгиб, похожий на ребро...

Запись №1. 12 октября. 16:20. Наконец-то получил разрешение на «списание» старого хроматографа «Цвет-315М». Весит он, будь здоров, пудов этак пятьсот. Чугунный монстр, ржавевший в подвале, наверное, ещё с брежневских времён. С помощью Генки, нашего лаборанта и, как он сам себя величает, «инженера человеческих душ и сантехнических систем», мы полдня тащили эту рухлядь в мой бокс. Генка матерился, потел, говорил, что за такие подвиги ему надо наливать сразу и много, но в итоге мы водрузили махину рядом с чистым столом...