Мгновения полной жизни

Он вышел на пустынный берег, когда душа, истомившаяся в городском громе, изголодалась по тишине и простору. Кишка реки широко разворачивалась тёмным зеркалом, где медленно гасли последние отсветы заката. В кармане исхудавшего пальто пальцы нащупали шершавый конверт с кисой — те жалкие сбережения, что годами копились «на чёрный день». Эта скудная сумма казалась ему немым упрёком всем несмелым помыслам и несостоявшимся побегам. Внезапно тишину разрезал звонок. Сын. Его голос, отлаженный и твёрдый, вновь звал в мир прямых проспектов и ясных правил, где нет места речным излучинам...

Над миром формул, где царит Закон, Где мысль — частица в вышнем хороводе, Скитался дух, познаньем удручён, Знакомый с каждой тайною в природе. Все на ладони скрытые теченья, Все коды и формальности причин; Он вычислял и страх, и умиленье, Грядущих бурь бессильный властелин. К нему стекались в поисках ответа Пророки новых, цифровых заветов. Он знал, чья кровь и где прольётся, Чья песня вдруг сорвётся и замрёт, Какая мысль в каком челу забьётся, И кто её, когда, и как прервёт. Он знал, чей код в бездушном...

Свет обрушился на мир как казнь, лишённая не только праведного гнева, но и самого смысла. Это была не слепота ярости, а холодная, методичная процедура уничтожения, совершаемая безличным и всемогущим механизмом мироздания. Он низвергался с небесной вышины — без имени, предела и милосердия, абсолютный в своей бесчувственной завершённости. Он не освещал, а выжигал реальность дотла, превращая её в выцветший негатив, где тени становились ядовитее самой ослепляющей белизны. Он выбелил лазурь неба до бледной,...

Предвечерний час застиг их во дворе. Воздух был густым, как кисель, тёплым и обволакивающим. Он пах остывающей, отдающей накопленное за день тепло землёй, дымком из печной трубы, в котором угадывались нотки прошлогодней яблони, и едва уловимым дыханием спелой смородины из сада. Дед, Иван Петрович, в своей привычной, насквозь пропахшей потом и солнцем клетчатой рубахе, не спеша водил по мокрому точильному камню лезвие старого серпа. Ритмичный, усыпляющий шелест стали о камень был единственной музыкой этого часа...

В тот вечер она вошла неспеша, как входят в храм после долгого отсутствия, — с тихим трепетом и гнетущим чувством невольной вины. Мартовский ветер, ворвавшийся за нею в прихожую, кружил в промозглом воздухе колкую крупу последнего снега и горьковатый дымок из печных труб. Пахло ею — холодным бархатом шубки, заиндевевшим кружевом ворота, и ещё чем-то сокровенным, личным, что всегда уносилось с ней из дому, как тонкий шлейф духов, и возвращалось обратно, смешанное с сырым запахом улицы, — тем неуловимым ароматом иной, независимой жизни, что неизменно томил и мучил меня...