Я понимаю, что помощи и понимания здесь не добьюсь.
Эта женщина уже приняла решение. Её губы поджаты, пальцы барабанят по столу, и она отчетливо дает понять, что мое присутствие здесь вообще ни к месту.
Я протягиваю руку к папке, чтобы забрать свои документы и уйти.
Я в принципе не сильно и рассчитывала на эту комиссию, прекрасно понимая, что здесь никто не любит заниматься поиском правды. Но какая-то крохотная надежда еще теплилась в моей душе. Но теперь уже все… даже ее окончательно загасили.
Придется теперь ехать к адвокату, проходить еще миллион инстанций и прошибать лбом двери, чтобы кто-то хотя бы взглянул на мои доказательства!
Я разворачиваюсь к двери, тянусь к ручке, чтобы выйти из кабинета, когда прямо перед моим носом дверь в кабинет открывается.
– Я хуже диссертации давно не видел, – раздаётся раздраженный голос, и в кабинет влетает мужчина. – Любовь Николаевна, я могу уже наконец-то выйти из совета и заниматься своими делами?! Сил моих больше нет читать такой бред!
Я замираю. Скольжу взглядом по мужчине, который едва не сшиб меня с ног.
Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмно-синем костюме, ворот рубашки расстёгнут. Волосы с проседью, но лицо молодое, жёсткое, с резкими, благородными чертами.
Наши взгляды встречаются. И в друг в его глазах мелькает узнавание.
Кто же это? И где я могла пересекаться с этим мужчиной?!
Я копаюсь в памяти, перебирая всех знакомых мужчин, с которыми общалась за последние годы.
Коллега по работе? Нет.
Сосед по лестничной клетке? Тоже нет.
Может быть пациент с практик?
В секунду перед глазами проносится картинка. Такая яркая, будто это было вчера.
Аспирантура, второй курс. Я работала в городской клинической больнице, на кафедре генетики. У меня тогда была разработка по методике ранней диагностики аутоиммунных заболеваний. Теоретически работало, а вот практически никто не давал разрешения тестировать на реальных пациентах.
А потом в больницу попал он. Эдуард Витольдович Соколов.
Я не знала тогда, кто он. Для меня он был просто обычным пациентом. Но его диагноз отпечатался в памяти у всего отделения: системная красная волчанка в агрессивной форме. Он уже перепробовал всё. Стандартная терапия не помогала. Болезнь съедала его заживо – суставы, кожу, почки. Он метался по клиникам, хватался за любую соломинку. И кто-то из врачей сказал ему про меня. Про аспирантку, у которой есть «какая-то методика».
Он пришёл ко мне сам. Не через заведующего, не через этический комитет. Просто постучал в дверь лаборатории, когда я сидела над микроскопом.
– Вы Ангелина? – спросил он тогда. – Мне сказали, вы можете меня спасти. Я согласен на всё.
Я испугалась. Понимала, что не имею права. Что меня выгонят из аспирантуры. Что могут посадить. Но он смотрел на меня так, будто я была его последней надеждой. И я согласилась.
Нелегально. Втайне от всех. Рискуя всем, что у меня было.
Я взяла его анализы, провела генотипирование, подобрала индивидуальную схему иммуносупрессивной терапии, основанную на его генетическом профиле. Это было чистой воды научное безумие. Никто никогда такого не делал.
И это сработало.
Через три месяца его состояние стабилизировалось. Через полгода он вышел в ремиссию. Через год вернулся к работе.
Эдуард Соколов выжил благодаря моим разработкам.
А потом… потом наши пути как-то разошлись. Мы обменялись парой сообщений, он пытался меня отблагодарить, предлагал деньги, помощь с защитой, попечителей в совете. Но я тогда была молодая и наивная, думая, что всего должна добиться сама и отказалась. Он рассмеялся и сказал, что всегда будет моим должником.
Я запомнила. Но никогда не звала его на помощь.
И вот теперь он стоит передо мной в кабинете ВАКа, в этом пыльном, душном кабинете, где только что меня пытались отправить в трёхмесячное бюрократическое плавание и ошарашено смотрит на меня сверху внизу.
– Ангелина? – он делает шаг ко мне. – Ты что ли?
Я киваю.
Голос не слушается, в горле стоит ком.
Он подходит ближе, смотрит на меня, потом на папку в моих руках, потом снова на меня.
Любовь Николаевна от неожиданности даже привстает за столом:
– Эдуард Витольдович? – её голос теряет прежнюю уверенность. – Вы знакомы?
Соколов не обращает на неё внимания. Он смотрит только на меня.
– Неужто наконец принесла свою диссертацию? – в его голосе – живой интерес, даже радость. – Вышла на защиту? Все эти годы ждал, когда ты объявишься. Твоя работа… я живу благодаря тебе. Ты помнишь?
Я сжимаю папку.
– Помню, Эдуард Витольдович.
– Тогда что у тебя случилось? – он переводит взгляд на папку, потом на Любовь Николаевну. – Ты чего такая бледная?
– Я принесла диссертацию, – говорю я. – Но не свою.
Он хмурится.
– Не свою? В смысле?
– Диссертацию, которую у меня украли, – неожиданно уверено говорю я. – Мой муж, профессор Бубнов, и его аспирантка. Они взяли мои данные. Все, что я собирала десять лет. Мои генетические профили, мои таблицы, мои выводы. Даже орфографические ошибки переписали. И подали как свою диссертацию. На днях у неё защита.
Соколов смотрит на меня.
В его глазах что-то меняется.
– Ты серьёзно? – тихо спрашивает он.
– Абсолютно.
Он переводит взгляд на Любовь Николаевну. Та поджимает губы и отводит глаза. Видимо, понимает, что ситуация выходит из-под контроля.
– Ну дает! – цедит Соколов. – Под носом у совета такое провернуть!
Я чувствую как он свирепеет.
-Всё. Быстро. Дай мне свои документы.
Я протягиваю папку. Он берёт её, начинает листать. Быстро, профессионально.
– Эдуард Витольдович, – подаёт голос Любовь Николаевна. – Это ведь… не по протоколу. Заявление должно быть подано через…
– Мне сейчас всё равно, по протоколу или без, – отрезает он, даже не поднимая головы. – Я знаю, как вы эти заявления рассматриваете. Напишете дежурную отписку: «мы провели проверку и вам показалось». И всё. И к вам потом снова не попадёшь.
Он поднимает голову и смотрит на неё в упор.
– Я беру это дело на себя.
Любовь Николаевна краснеет.
– Но это не в вашей юрисдикции, Эдуард Витольдович, – говорит она, стараясь сохранить достоинство. – Вы не имеете права…
– Ой, – он улыбается недобро, с ленцой. – А что вы мне сделаете, Любовь Николаевна? Из совета выгоните? Из комиссии? Нет, – он качает головой. – Я так и думал.
Она молчит.
– Пошли со мной, Ангелина, – он кивает мне и направляется к выходу. – Я со всем разберусь.
Мы сидим в его кабинете уже, наверное, полчаса. Соколов склонился над моими документами и читает их не отрывая головы. Тишина нарушается только шелестом страниц и редкими щелчками его ручки. Он что-то помечает на полях, подчёркивает, иногда качает головой.
Я смотрю на него и чувствую, как внутри постепенно утихает паника.
Если он действительно вникает в то, что тут написано, то ему не составит труда отличить плагиат от оригинала.
Проходит еще минут десять и он, наконец, откладывает бумаги в сторону. Взгляд у тяжёлый, оценивающий, но не злой.
– И как тебя угораздило с таким связаться, а? – его голос звучит почти по-отечески. – Ты же нормальная девка была. Умная. Красивая. Возле тебя, я помню, столько мужиков крутилось. А ты выбрала этого, ну… негодяя в общем.
Я чувствую, как щёки заливает лёгкий румянец. Не от смущения. Скорее от неожиданности. Я не привыкла, чтобы мне говорили подобные вещи настолько прямолинейно.
– Наверное, дурой молодой была, – говорю я тихо. – Влюбилась. Поверила в его профессиональную харизму.
Соколов хмыкает. Коротко, без насмешки.
– Профессиональная харизма, – повторяет он, качая головой. – Хорошо сказала. Умеют эти… гореучёные лапшу на уши навешивать.
Он замолкает на секунду, потом откладывает бумаги окончательно и поворачивается ко мне всем корпусом. Теперь он смотрит прямо мне в глаза. Серьёзно, без улыбки.
– Если честно, я далеко не благодетель, Ангелин. Не в моём стиле это. Но всё-таки ты меня с того света вытащила, потому не хочу, чтобы об тебя ноги какие-то негодяи вытирали.
– Правда? – переспрашиваю я.
Я все еще не до конца осознаю, что этот человек, владелец сети клиник, член ВАК, сможет за меня заступиться.
Он встаёт и начинает ходить по кабинету.
– Да, – говорит он, не останавливаясь. – Только ты сперва мне всё выложишь, как на духу. Без утайки. Если ты тоже где-то дров наломала, говори как есть.
Я тушуюсь.
Кроме того, что я позволила мужу влезть в мои данные, и сама не успела их от своего имени опубликовать, я ни в чем замешана не была.
– Да и у меня в принципе… – начинаю я, но он поднимает руку, останавливая меня.
– Ты меня поняла, Ангелина. Я не хочу потом сюрпризов. Всё, что ты делала, я должен знать. Потому что если что-то всплывёт, а я не буду готов, проиграем мы оба.
– Я в целом уже всё тебе рассказала, – говорю я. – Диссертацию писала долго. Уже почти когда всё было готово – забеременела. Вышла в декрет. Пока была в декрете, муж, видимо, времени даром не терял. Завёл себе молодую и ей мои данные отдал.
– Мда, – Соколов останавливается у окна, смотрит на серое небо. – А я думал, только в бизнесе все как звери грызутся.
– И всё бы ничего, – добавляю я. – Но часть этих данных не была опубликована. Они есть только в моих черновиках, в моих отчётах, в лабораторных журналах. А значит, доказать, что они мои, будет ой как непросто.
Он оборачивается.
– Это предоставь мне. Насколько я помню, у тебя первые наработки были ещё когда мы только встретились. Я позвоню в ту больницу, где меня лечили. У них должны были сохраниться твои рекомендации.
– Рекомендации – это ещё не всё, – я чувствую, как в голос просачивается отчаяние. – у меня и более масштабные были наработки. Я еще когда тебя лечила, создала индивидуальную терапию на основе генетического профиля. Если Адель и Игорь об этом как-то прознали… я даже не уверена, что смогу потом доказать, что в этом участвовала.
Соколов молчит. Смотрит на меня. Потом возвращается к столу, садится напротив, складывает пальцы в замок.
–Да, Ангелин. Тут ты права. Тебя никто слушать не станет, когда против твоего слова - речь профессора с безупречной репутацией.
-Но что же тогда мне делать?! Даже если ты достанешь из больницы мои старые наработки, как доказать, что они мои? Мы снова упираемся в то, с чего начали!
Эдуард тормозит мой приступ отчаяния одним взглядом.
-Ангелиш, не начинай эту суету. Я здесь, к счастью, не последнее лицо.
– Тогда что ты планируешь делать? Как сорвешь защиту?
Брови Соколова ползут вверх от неожиданности.
– Что? Сорвешь защиту?! – перебивает он меня.
– Дорогуша, мы не будем ей ничего срывать. Напротив. Мы позволим ей выйти на защиту. Пусть выйдет. Начнёт говорить. Начнёт доказывать, что это её работа.
– Но ведь… – я открываю рот, но он снова меня перебивает.
– А я позабочусь о том, что будет дальше.
Я смотрю на него, пытаясь понять. Разрешить ей защититься? Дать ей выйти на кафедру с моими данными, с моей работой, с моей жизнью? Позволить ей забрать мою диссертацию?
– Эдуард Витольдович, я не понимаю… – шепчу я.
Он встаёт из-за стола, обходит его и останавливается напротив меня. Теперь он совсем близко. Я чувствую запах его одеколона. Стойкого, манящего, с нотками кожи и цитрусов.
– Тебе и не нужно ничего понимать, – говорит он, наклоняясь чуть ближе, – единственное, что я попрошу тебя сделать – это кое-что украсть? Справишься?
Все части внизу 👇
Мой канал в ВК. Посты отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод. Извинений не дождешься!", Панна Мэра ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5
Часть 6 - продолжение