Весь этот день Александр провел у них. За делами день прошел быстро. Вечером мужчины курили на балконе.
Под окном – поле, бугристые лесочки, овраги, шоссе. Тут будут строить новые дома.
Александр окинул взглядом местность, прищурился. И вдруг взгляд его оживился. И Вася догадался почему. По мечущемуся взгляду друга догадался.
Овраг – это прекрасная огневая позиция, а перелесок – укрытие для техники, все есть, и ориентиры и стрелковые места. Вася догадался – Александр решал тактическую задачу. Его друг вернулся туда, в те военные годы.
– Здесь будет дом, двор и детская площадка, – сказал Вася, – Песочница, грибок, качели. Здесь не будет войны, Сашка. Не нужны тут окопы.
Александр посмотрел на него, все понял, выдохнул, облокотился на перила.
– Не будет, Вась, – затянулся, – Так ты ее осознанно забрал, совсем не случайно, Вась, – они уже успели поговорить о тех событиях.
Василий рассказал, как забрал у пани Евы на вокзале ребенка.
– Не случайно. Вот сейчас как бы я в глаза твои глядел, а так... вот, смотри и любуйся на дочку.
– Получается, спас ты мне дочь, друг.
– Спас? Да Бог его знает. Мы, Сашка, ведь небогато живем, сам видишь. Но че у нас было, то и у нее. Вера ее любит. Хотела третью девчонку всё, но Андрюшка родился. А я, знаешь, иногда смотрю на нее, вижу, как пальтишко ей мало, как работает, нам помогает, думаю, может, оставь я ее в Польше-то, так и дед бы забрал, сжалился. Была б тогда богатой польской пани, в мехах бы ходила. А мы чего ...
– Любит она вас с Верой. Это куда важней мехов, Вася. А в Польшу я напишу. Просит бабка ее. Фото мне ее дадите, ладно?
Василий чиркнул спичкой, затянулся, выпустил дым.
– Сказать ей надо, Саш. И Вере. Мне кажется, Верушка-то уж догадывается, – Василий закашлялся.
– Не надо, Вась.
Василий знал, что Сашка так ответит, но он сам никак не мог решить, как поступить.
Саша не знал главного. Он мечтал о будущем.
– Вы должны ко мне приехать, Вась. Не знаю... так уж вышло, что только вы у меня есть да сестра двоюродная с семейством. Больше никого и нет. Дом у меня большой, хоть оставайтесь и живите.
– Прям, больше нашей квартиры?
– Бо-ольше. Раза в три. Зять у меня захапистый. Давай, давай, ну я и разошелся.
– Дом? Море? Я тоже не видел моря, Сань, никогда, – Василий опять затянулся и сказал тихо и печально, – Никогда.
Александр потушил окурок, повернулся к другу. Вот с фронта понимали они друг друга по какому-то чутью.
– Вась, ты ... Говори, Вась. Тебе ж надо мне что-то сказать ...
– ...
Вечером Александр уехал в гостиницу. Завтра он должен был отправляться назад, на юг, домой.
Улеглись спать. Полина чувствовала: спят в квартире только Шурик и Андрюша. Радость братьев была непосредственная детская, набегались по новому огромному пространству. Вот и спят.
Остальные в квартире, несмотря на усталость, не спят.
Не спит мама, ворочается, вздыхает. Не спит отец – покашливает, ходит на кухню курить. Очень много событий выпало у него на эти дни ...
В новых комнатах на потолке от стены к стене медленно ползли тени оконных переплётов. Недалеко шоссе – шли машины.
А Поля все думала и думала, не могла уснуть. Не хватало ей какого-то звена в логической цепочке ее предположений.
***
***
Перед рождеством пани Хелена Грушковске получила письмо. Ей прочитали перевод. Рядом с ней была ее домработница и давняя подруга Анна, капала ей капли, потому что письмо хозяйку ошеломило.
Пани Хелена пила капли, и смотрела на фотографию перед собой.
– Анна, смотри, смотри...Ты туда смотри, – говорила по-польски и показывала на свою фото в юности.
– Похожа, – кивала Анна.
Девушка с фото в белом фартуке, с белым воротничком стойкой, и правда, была похожа на пани Хелену. Но она была смуглее, у нее был обволакивающий взгляд, острый подбородок и легкая улыбка. Похожа, но другая.
Пани Хелена часто вспоминала свою прекрасную свободную юность, учебу в университете. Тогда много было надежд и амбиций, была вольность.
Замужество изменило всё. Муж был старше ее на десять лет, принадлежал к протестантской общине, был приверженцем жестких нравственных правил. Он был очень умен, начитан, быстро продвигался по церковной иерархии, вскоре перешел в католицизм.
Пани Хелена вынуждена была стать такой, какой стала: исполнительной, подчиняющейся правилам богатой семьи, служащей своему мужу. Через пять лет брака родился сын Ян, а за ним – дочь Зосия.
Ян, став взрослым, с отцом совсем не ладил. В 1943 году ушел в войско польское, и через полгода погиб. Потомства он не оставил. Муж не хотел говорить о сыне. Отрекся, не мог простить, что принял сын сторону антигитлеровскую. Потихоньку от мужа с родственниками хоронила пани Хелена сына.
Когда узнали они, что Зося встречается с русским солдатом, сразу было ясно – добра не жди. Так и вышло. Муж был зол.
Пани Хелену он отправил в Данию к родне, а Зосю выставил из дома. О беременности дочери Хелена узнала слишком поздно. Она приехала тогда в Польшу, нашла пани Еву, нашла Зосю. Но сделала ошибку – сообщила о своем приезде и беременности дочери мужу, в надежде, что он простит дочь, примет обратно.
Увы, тут же, почти насильно, увезли ее обратно в Данию. О смерти дочери и рождении внучки узнала она не скоро. Много пролила слез, винила мужа, однако, вернулась к нему и прожила с ним до конца его дней.
Внучку она не искала. Просто подчинилась мужу, смирилась. Девочку забрал отец – советский солдат, виноватый в смерти дочери. Так считал муж, так уже привыкла считать и она. Понятно, что никто ей внучку уже не вернет.
И тут...
Тут пришло это первое письмо. Письмо от того самого виновника смерти дочери. Почему она поверила в его искренность? Может так письмо это проникновенно было написано, а может – возраст. А может все проще: просто опять, как в юности, вольна она была принимать свои собственные решения.
Оказалось, что рядом с Зосей, когда это все случилось, его не было – его увезли в союз еще до рождения внучки. Оказалось, что о рождении дочки он даже не знает.
Так где же ее внучка?
Вместе с Евой они ответили ему, очень надеялись, что девочка жива. Но ответа не последовало. Надежда практически потухла.
И вот он – тот долгожданный ответ на их письмо. Ответ и фото девочки. Он нашел ее. Руки пани Хелены дрожали, она говорила и говорила, мечтала с внучкой встретиться. Но для начала написать ей письмо.
Да, для начала – письмо внучке.
В этот вечер она начала его писать. Она черкала, мяла бумагу. Легла спать, так и не написав. И засыпая мысленно все писала и писала письмо внучке, в котором обязательно нужно было рассказать ей всю свою жизнь.
Ей казалось, что только так внучка и сможет понять ее. Только так и сможет простить.
***
Новая школа, новые учителя и друзья... Год пролетел быстро. Весной Полина поехала к бабушке Леле в деревню. На этот раз одна, без мальчиков, но с горой учебников – готовилась к выпускным экзаменам и поступлению в институт.
– Вишь ты, зубрит и зубрит. Хошь бы погуляла. Смотри, погода-то...
– Учить надо, бабуль.
– Смотри, день-то какой. Подышала б...
День, и правда, был сияющий, ослепительный, почти летний, в синем небе плавились легкие белые облака. И Полина решила дойти до моста. Можно было зайти к тете Тане, спросить Егора, они дружили, но почему-то хотелось побыть одной.
Она прошла мимо бывшего дома мамы, который уж давно был продан. Здесь мама ее Вера выросла со своей бабушкой. Отсюда папа увел ее, можно сказать, украл.
У соседнего дома, опершись на палку сидела старушка, проводила ее взглядом.
А у реки было хорошо. Взгляду открылись травянистые свежие склоны, неоглядная пойма, окованная по горизонту еще черным лесом. Полина бегом сбежала с высокого берега к стеклянно-изогнутой реке, уверенная, что это и есть то место, где уговорил папа маму уйти с ним.
Она встала почти над водой. Задумалась. И показалось Поле, что стоит она в странной невесомости, словно парит над землей, летит вместе с птицами в небе, как будто учится их полету. И жизни учится, зорко приглядываясь к происходящему на земле, запоминает, чтоб не ошибиться, чтоб выбрать путь правильный.
Так хорошо было здесь, у реки, весной... Весной на восемнадцатом году ее жизни.
Назад шла босиком, держала босоножки в руке. Пружинящая весенняя трава щекотала ноги.
Старушка, опираясь на клюку, шла навстречу. Прищурилась.
– Ты Лелькина внучка что ли?
– Да, бабушки Лели.
– Никак, гостишь?
– Да, вот приехала.
– Ага...ага...
Клавдия осталась одна. Сын Вениамин ее уехал, да и пропал. То ли помер где, то ли забыл мать. Помогали ей соседи, потому как умом Клавдия трогалась, была стара.
– А Верка-то как живет?
– Мама? Хорошо. Учителем работает.
– Да-да, учителем. Говорили ... Детки-то свои есть у ней?
– Детки? Да, трое же нас. Я и два брата. Саша и Андрейка.
– Да-да, говорили, вроде. Два мальчонка у ней. А ты-то мать свою так и не знашь?
– Что? Мать?
– Ну, да, ну, да... РОдная-то померла ведь.
– Моя?
– Ну, да, ну, да. Померла, Васька сказал. Сам тебя привез. А Дуся-то верила, что евонная ты. Верку свою за моего Веню сватала.
Полина сначала замерла, а потом улыбнулась. Значит, пришло время узнать правду. Она взяла старушку под руку, повела к скамье. Ничуть не удивилась она сказанному ей, потому что обо всем уже сама давно догадывалась.
– А я знаю. Слышала эту историю. Вот Вы говорите, баба Дуся верила, что я папина, ну-у, Василия, а другие?
– Никто не верил. Никто. Говорили, что чужая она Ваське, подобрал где-то по жалости своей. Он же жалостивый, Васька-то. И Лелька сама говорила, что не дочка она ему, – баба Клава уже забыла, что речь идет о ее собеседнице, – Чужая девчонка, чернявая. Они, вона, - махнула рукой, – светлые все. И Верка не верила, что егонная.
– А он?
– Кто?
– Сам Василий чего говорил?
– Он-то? О-ой! Он на всех чуть ли не зверем бросался. "Моя" – и все тут, – вспоминала старушка, – Так и увез Верку-то. А Лелька уж приняла, чего ей было делать-то?
– Значит, с фронта привез? – смотрела Полина вдаль.
– С фронту. Трофей такой. У кого какие трофеи-то, а у него – дитя, – баба Клава вздохнула, – Чай, уж выросла.
– Кто? – Полина посмотрела на старушку.
– Так девчонка-то эта трофейная.
– Конечно, выросла. Это ж я, – Поля улыбнулась.
– Кто?
– Ну, тот трофей – это я и есть.
– Ты? – баба Клава нахмурилась, складывала разбегающиеся мысли.
– Ага..., – вздохнула Поля, – Спасибо Вам, бабушка, – она поднялась, сунула ноги в босоножки.
– Неуж ты? – недоумевала Клавдия.
– Я, я, – наклонилась, взяла за плечи старушку Поля, – И Вера – моя мама, Василий – отец. И нету на свете лучше мамы и папы, чем мои. А Вы не болейте. Спасибо Вам.
И ничуть Полина не удивилась. Что-то такое она и предполагала. Уже предполагала и родного отца. И о маме родной, скорей всего, старушка сказала точно – ее нет в живых.
В этот вечер вывела она на откровенный разговор бабушку. Бабушка Оля плакала, но рассказала все, как было. Верней, рассказывала ей внучка, а ей осталось поправить да подтвердить.
– Полька, раз уж ты давно догадалась, так чего им-то не сказала?
– Не знаю, – Поля пожала плечами, – Ну, ты ж маму знаешь. Распереживается до давления. А папе... Бабуль, а мне кажется, что он давно знает, что я догадалась.
– Знает? Ничего не пойму. Так знает или нет?
– Догадывается. У нас с ним связь особая. Мы и без слов все друг о друге знаем.
– Ох, вот горюшко-то. Вот горюшко...
– Почему горюшко?
– Не знаю. Чай, не больно легко узнать-то, что мать-то, что родители... , – Ольга запнулась, закрыла рот ладошкой.
– Бабуль, ведь и папа мне не родной, да?
– Да ты что! Не вздумай сказать ему такое! Волком ведь смотрит.
– Я думаю, что я друга его дочка, Александра. Того самого.
– С чего ты взяла? – развела руками Ольга.
– Кажется.
– Когда кажется, креститься надо.
– Я похожа на него, ба... Очень похожа.
Ольга перекрестилась. Роднее Польки у нее и нет никого. И эти сомнения в родстве уж давно забылись. Не хотелось даже думать об этом.
– А это ведь я тогда ваш адрес дала. Наверняка это он искал Василия. Сказали мне потом, что фронтовой друг разыскивает. Но если уж приезжал, так почему тебе не сознался, что он – отец тебе родный? И сказал бы уж ...
– Не, баб. Все правильно он сделал. Посмотрел, понял и промолчал. Понял, как я папу люблю. Разве это что-то изменит, бабуль? Разве станешь ты мне чужой, если я узнаю правду?
– Ооой, Полюшка. Да разве станешь? – Ольга заплакала, протянула к внучке руки.
Полина обнимала ее, а потом принялась щекотать.
Бабушкам долго горевать нельзя.
***
Болезнь прибирала Василия к рукам, а он, наперекор ей, все искал себе работу. Только и думал о том, как бы успеть, не опоздать вбить последний гвоздь, вырезать деталь, изловчиться соединить все воедино.
Конопатый его лоб был хмур, но он мастерил и мастерил свой буфет, улыбался, поваживая дверцей в бесшумных петлях. Сам дивился, что осилил такое. Вера корила его за суету, любя и жалея.
Вера понимала – дела Василия плохи. И на этот раз, как будто наученная всей жизнью с Василием, она не страшилась. Она лучше прежнего разобралась во всей с ним жизни, разобралась и успокоилась.
Не было на свете человека, кто бы знал лучше ее, живую силу Василия – его преданность жизни, способность жить, его любовь к ней и детям. Но и другое она чувствовала – чувствовала, что и Василий все о себе знает и чувствует.
Да, малы еще мальчишки, да, жить бы мужу еще и жить, но понимала она и другое.
Понимала, что надо принять эту болезнь мужа, принять и не страшиться, принять, как он принял: самый сильный ее муж ...
***
🌾🌾🌾
Друзья, окончание повести – уже в пятницу, послезавтра
Спасибо, дорогие, за поддержку, за прочтение, за добрые слова! 🙏
Я тоже живу вместе с моими героями ...