Ох, май нынче выдался холодным. Маета...
Антон Иванович брал в кулинарии тесто, разбавлял его водой, долго болтая, не желающий растворяться ком, и пёк блины.
Эти блины на вкус уж очень были похожи на блины Натальи, жены. Да и кулинария была совсем недалеко, за углом, по улице пройти метров четыреста. Набирал пирожков и вот это тесто. И, вроде как, возвращал в дом запахи, какие были там при живой жене.
В магазин и кулинарию в последнее время ходил не часто. Четвертый этаж, атеросклероз – приходилось стоять на площадках, ждать, когда отойдут немеющие ноги.
Ногами с Натальей мучались когда-то они оба. У нее – отеки, вены, у него – другое. Блины врачи есть запрещали, но он очень любил их, да и в прошлое они возвращали.
Никак не думал Антон Иванович, что уйдет жена первая, но вот уж почти три года живет он в квартире один. Поначалу очень он старался квартиру содержать в порядке. Порой казалось, что получается лучше, чем у Наташки. Любила она какую-то беспорядочность навести – то вещи свои развесит по вешалкам, то белье или полотенце какое на двери понакидает – дескать, досушиться, простыни без конца трясет на балконе. И дня не было, чтоб порядки не наводила. Всё пыль искала, расставляла свои ведра, кастрюли да тазики. Цветы мыла без конца, полы терла. В общем, беспокойная она была.
И казалось Антону Ивановичу, что у него-то одного и пыль совсем не копится. Разговаривал мысленно с женой. Мол, смотри – тебя нет, а у меня – чистота. А ты и не думала, то без тебя справлюсь.
Но шло время. Пропали Натальины цветы. И поливал вроде, и обмывал, а все равно зачахли. Пожелтели стены и потолок, помутнели давно не мытые окна, зашарился палас и половики, темно-рыжими подтеками зажелтела сантехника.
Нет, Антон Иванович был совсем не бестолковым. Когда-то в родном селе, где прожили с женой они много лет, где вырастили сыновей, считался он вообще мастеровым мужиком. Окна и сантехнику помыть мог. Мог, конечно, и потолок побелить и батареи покрасить, и обои переклеить.
При желании. Одно но – желание это куда-то улетело. Здоровье подводило, глаза плохо видели. А главное – кому это вообще надо? Захаживал к нему только старый сосед Григорий со второго этажа. Приходил посидеть, когда жена надоедала, поболтать по-стариковски. Курили на балконе, вспоминали годы прежние, ругали – нынешние.
– Да-а, зря вы из деревни-то уехали. Весной-то там благодать, – тянул Григорий.
– Да из какой деревни? Село у нас не хуже города вашего было. Да и есть, почему было-то? А весной... весной огород оттаивает, а ты, как тот боец, готовишься к битве и думаешь – как бы дезертировать?
– Потому и уехали?
– И потому тоже. У Натальи ноги отекали, да и я тож..., – Антон Иваныч улыбнулся, затянулся сигаретой, сощурив глаза, вспомнил, – Она все говорила: сначала переживаем, чтоб взошло, потом, чтоб выросло, потом, чтоб не сожрала падла какая, потом – чтоб закаталось и, наконец, чтоб не взорвалось.
– Да уж, повозишься...
– Ничего, возились. Было время. Внучата приезжали...
И воспоминания какие! Ух, какие!
Антон Иванович никому не рассказывал, что дом продали они совсем не потому, что хотелось им уехать в город. Просто и сами себя с Наташей убедили они в этом – мол, хватит уж горбатиться, возраст не тот, пора и для себя пожить.
И так убедили, что версия эта вытеснила, подвинула горесть правды, плотненько заняла ее место и уютно прижилась. Плохое вспоминать не хотелось. Они и не вспоминали.
Вместо огорода – цветы по углам, укроп и лук – на окне, вместо двора – балкон. У Натальи вместо привычной трудоемкой работы по хозяйству – вечное наведение порядка в маленькой однокомнатной квартире, суета на кухне. Но и это ей мало помогало, горевала она.
Антон поначалу потерялся – куда применить руки? Даже винцо начал пить, но быстро с этим делом завязал – устроился на работу слесарем в ЖЭК.
Появились новые знакомые, соседи. И, хоть в душе и осталась боль, эта версия – перебрались в город, оттого, что огород не по возрасту – пришлась кстати.
А как всё было? Ох, и вспоминать не хотелось. У обоих сердце кровью обливалось, когда продавали дом. Попробуй-ка?
Дом родительский Натальин, строен-перестроен ими. Молодость там прошла, два сына там выросли – Саша и Витя, внучки бегали маленькими. Сейчас уж и они взрослые. А хозяйство какое! Ох!
Нет, уж лучше считать, что захотелось в город ...
А на самом деле спасали непутевого Витьку. Саша у них благополучный, семья, дочки. А Витька...
Вот и случилось. Приехал однажды и в ноги к матери – деньги нужны. Да какие! Таких у них с роду не было. Набрал микрокредитов, и теперь ...коллекторы, считай, бандиты, долги – вот-вот посадят за неуплату. И главное – растут долги, как опара, что Наталья ставит. А он – чуть ли не в петлю.
И все он сам уж решил: и квартиру эту нашел, и с переездом обещал помочь, и с документами...
Ясно, позвонили Саше. Как не посоветоваться? Но он уж давно обижен был на брата за жизнь непутевую – не поддержал. Велел гнать Витьку в три шеи. Мало того, сказал, что обидится очень, если дом продадут.
Они тогда ночи не спали, всё думали – как быть? Кого из детей послушать? Наталья все слезы выплакала. А однажды утром встала вся опухшая и сказала:
– Какая жизнь, если сына не спасем?
На том и порешили: Витьке – деньги, оставшиеся от продажи дома сейчас, как он и хотел, а Саше тогда – завещание на эту купленную маленькую квартиру.
Витя тогда с долгами рассчитался и уехал на север работать. Звонил родителям часто. Семьи у него не сложилось, развелся. Рос сын, но общались дед с бабушкой с ним мало – поздравляли с Днем рождения, да и все. Другой уж папа у него.
А с Сашей с тех пор совсем отношения разладились. Он обиделся, родителей не понял. Наталья уж и так, и сяк к нему, а он – ни в какую. Ни разу не приехал, не навестил, не посмотрел, как устроились, хоть жил недалеко. Одна внучка заезжала разок, а больше никого и не было. Разъехались уже замужние внучки, звонить забывали. Только Наталья им и звонила, стараясь не надоедать.
Из села по старинке почтовыми письмами присылала им новости тетка Шура. Она сообщала, что в колодцах прибыло воды, что Кузнецовы опять вернулись в село, что у Михайловых сдохли поросята. А в конце младший внучок Данилка рисовал им рисунки цветными карандашами.
С Шурой Антон и после смерти жены переписывался. Звонки звонками, а в письмах – другое. Жила в них какая-то теплота и наполненность.
На похороны Наташи Сашины дочки съехались. И он сам. Хмурый и серьезный. Тогда многое на себя взял, мать похоронил.
Только Витьку ждать отказался. Тому добираться дня три-четыре, но Саша дал отмашку – не будем ждать, накладно. Да и с братом они не общались. Считал, что брат виноват в скоропостижной смерти матери – в селе б, в своем старом доме, еще б пожила.
А после похорон Натальи Антон Иванович вообще связь с сыновьями и внуками подрастерял. Не такой он был снисходительный и мягкий, как покойная жена.
Случай был неприятный. Однажды встретил он Сашку. Отправили его вместе с их начальником жека в городскую Администрацию за какими-то бумагами. Прямо с работы – в спецовке старой, в сапогах. Махнул начальник рукой – поехали.
Там, на ступенях, и встретились с сыном. Грузный, усталый, в черном пиджаке и при галстуке шел Сашка по ступеням вниз вместе с мужичком помоложе, но тоже очень представительным, с чемоданчиком в руках.
Они почти наткнулись друг на друга, остановились. Сашка даже ступил на ступень вверх.
– Ты? Ааа..., – он хотел продолжить, но покосился на своего спутника и произнес, – А ты тут чего?
– Сашка! – Антон Иванович и забыл обиды, рад был встрече, – Вот те на! А ты здесь что ли? – кивнул на Администрацию.
– Здесь? А вам тут что?
– Да-а, вон с Палычем по делам мы. Хоть бы зашел к отцу-то.
Палыч стоял чуть стороне, разговор этот вполне слышал.
– Зайду как-нибудь, – он взял отца за рукав, отвел чуть дальше, чтоб никто не слышал, – Бать, тебе денег надо?
Антон Иванович нахмурился.
– Да я сам могу тебе помочь деньгами, коль надо. Не нужны мне деньги.
– Значит, обижаешься?
– На обиженных воду возят, а я просто жду. Пирогов, как мать, не сварганю, конечно, но уж чаем напою.
– Некогда, бать. Дела. А телефон у тебя не сменился? Я, вроде, звонил, – говорил, озираясь.
Антон Иваныч понимал – отговорка. Не звонил он.
– Не сменился, – буркнул, муть подкатила к горлу у Антона Ивановича.
– Мне идти надо, бать. Давай, бывай. Звони, если надо че.
Антон Иваныч кивнул, говорить уж не мог. Кивнул и направился по ступеням к начальнику.
Услышал, как солидный спутник сына спрашивал Сашу:
– Кто это?
– Старый знакомый, – ответил сын.
Антон Иваныч поднялся по ступеням на площадку.
– Иваныч, а этот, – кивнул Палыч на Сашку, – Тебе родня что ли? Он ведь помочь нам может, он же зам. Как там ему фамилия-то?
– Не-е, не родня. Просто из нашего села, – буркнул Антон Иванович и зашагал вперед.
***
Ох, май нынче выдался холодным. Маета...
Антон Иванович давно уж уволился, еще при живой жене.
Сейчас он пришел в кулинарию.
– Три – с яйцом и луком и три – сладких, – услышал он свою версию покупки, стоя в небольшой очереди.
Он так брал всегда. С луком и яйцом – съедал в первые пару дней, а позже принимался за сладкие.
Женщину, которая брала их, он знал. Встречал ее тут, на улице, и в этой кулинарии тоже встречал. Полная, не слишком опрятная, с припухшим и каким-то мятым лицом.
Сейчас она была в сером вязаном берете, светло-зеленом пуховике ниже колена, серые не то спортивные штаны, не то рейтузы болтались на полных ногах, стоптанная невнятная обувка. Ходила она чуть вперевалку.
Антон Иванович купил необходимое и направился домой. Шел он мимо двухэтажных старых домов со въездами во дворы. Не спешил. Куда спешить?
И тут опять увидел ее. Она сидела на скамье во въезде в старый двухэтажный дом. Сидела задумчивая, ела пирог.
Погода хмурилась, не подходила для прогулок, поднимался ветер. А она сидела и ела пирог, считай, на сквозняке.
Он уж почти прошел поворот, но ноги сами вдруг встали – он вернулся и направился к ней. Подошел, сел рядом. Совсем недалеко от них стояли молодые женщины. Рядом тут была какая-то спортивная школа, видимо, встречали детей.
Антон Иванович подумал, что женщина эта, наверняка, тоже встречает внуков. Он ждал. Но вот уж пробежали дети, женщины постепенно растворились, хлопнули дверцами и уехали машины, а женщина и Антон Иваныч так и сидели.
– Я тоже беру пироги эти. Вкусные, – наконец, сказал он, – Не такие, конечно, какие жена пекла, но тоже ничего.
И женщина вздохнула, стряхнула крошки с груди и спокойно отозвалась.
– Я тоже когда-то пекла. Такого теста ни у кого не получалось. Мать моя хорошо пекла, ну и меня научила.
Антон Иванович заметил, что глаза у нее красные. Видимо, ела пирог и плакала.
– А я еще теста взял. Знаете, – оживился он, – Водичкой растворю – такие блины выходят ...ууу...
– Это как это? Густое тесто – водой? Да ну! – шмыгнула она носом.
– Да, помешаю, подавлю – вот оно и блинное.
Женщина повернулась к нему, покачала головой.
– Так ить тесто портить! На блины-то ведь не трудно самому растворить.
– Пробовал. Рассыпаются они у меня. А если яиц поболе – не вкусные, жесткие. А тут... как у жены.
– А вы на соде или дрожжах заводите?
– На соде.
– Так ить она у Вас на дрожжах, наверное, творила, вот и... , – она повернулась к нему, забыла о своих слезах, – А на кефире или молоке?
– На молоке.
– А на кефире они другие. Я и так, и так пекла. Муж, Царствие небесное, очень на кефире любил, – она помолчала, – А мне вот врачи говорят – нельзя мучное-то и жареное. А как?
– И мне нельзя. Атеросклероз замучил. Я на четвертом этаже живу, вот отдыхаю на каждой площадке. А у Вас ноги отекают, да?
Она спрятала вытянутые ноги под скамью.
– Да они у меня от природы такие. Ну, может немного.
Он пожалел, что спросил. Женщина замкнулась, опять загрустила.
Безмолвно расстались. Она чуть вперевалку пошла дальше по тротуару, а Антон Иванович перешел дорогу на другую сторону.
Тяжко и сыро вздохнула туча, небо будто б раскололось надвое, и асфальт подставил себя под дождь. Он пошел сразу, не дразня редкими одинокими каплями.
Антон Иванович скользнул под крыльцо магазина, решил переждать. Посмотрел на ту сторону улицы. Женщина не пряталась от дождя, так и шла по тротуару. Берет ее мок, а она не слишком спешила.
Что-то грустное и удручающее было в ней. Как будто тоска шла рядом.
Дождь лил долго и щедро, Антон Иваныч кое-как, все ж таки намокнув, доковылял до дома, поднялся на четвертый этаж.
Отчего-то вспоминался ему этот разговор – и мысленно, растворяя тесто водой, теперь он разговаривал и спорил не с женой, а с этой незнакомой женщиной.
Да, она грубоватая, не слишком симпатичная, уже седая, но в ее глазах как будто осталась красота прошлого. Как заговорила о выпечке, ожила. Наверное, когда-то была хорошей хозяйкой большого дома.
Антон Иванович вышел на балкон, курил. Дождь кончился также резко, как и начался. Он смотрел на скамейки, двор, гаражи, потресканные столбы со ржавыми фонарями и всё думал об этой женщине.
Было ясно – она несчастлива. А что ж там у нее – Бог весть...
Антон Иванович не выходил из дома обычно дня по три, но сейчас изменил своим правилам – несмотря на погоду, пошел пройтись уже на день следующий.
Ох, май нынче выдался холодным. Маета ...
***