Зима 1993 года выдалась глухой и бесснежной. Решение было принято окончательно, и Ксения сделала первый, самый страшный шаг: написала заявление по собственному желанию и сдала ключи от своей вымерзающей лаборатории. Оставлять большой город и институт, куда она когда-то приехала студенткой с горящими глазами, было невыносимо больно, но оставаться означало медленно похоронить себя как ученого.
Вы читаете продолжение третьей главы.
За день до того, как навсегда сдать комнату в общежитии, бывшие коллеги устроили Ксении прощальную вечеринку. На шатком столе стояли дешевое шампанское, бутерброды с килькой и нарезанная докторская колбаса. Из старого двухкассетника неслись хиты, которые в то время звучали из каждого ларька. Бодрые, синтетические голоса пели: «Russian, russian, russian girls, my baby...». Потом кассета громко щелкала, и начиналось ритмичное: «Это Сан-Франциско, город в стиле диско...», а следом неизменный «American Boy». В начале девяностых эта музыка словно гипнотизировала поколение. Она подталкивала, кричала, что уехать — значит сорвать джекпот у самой судьбы, вырваться из серой безнадеги.
В тот же вечер Ксения зачитывала вслух письмо от Ольги, пришедшее из США. К нему прилагались глянцевые фотографии: счастливая подруга на фоне гигантского, сияющего неоном супермаркета. «Ксюшка, здесь есть всё! — писала Ольга размашистым почерком. — Я забыла, что такое очереди. Решайся, не закисай в этой нищете!». Эти строки цементировали уверенность Ксении. Собрав чемоданы, она села в ночной поезд и вернулась в свой родной провинциальный городок к родителям.
Там ей предстояло провести несколько самых тяжелых месяцев перед эмиграцией: оформить загранпаспорт, дождаться визы и выучить язык.
Родительская квартира превратилась в лингвистический полигон. По вечерам Ксения бегала на курсы немецкого языка в местный Дом культуры, а ночами сидела за кухонным столом. Потрепанный, зачитанный до дыр немецко-русский словарь лежал рядом с солонкой и хлебницей. Ксения маниакально клеила желтые бумажки с немецкими словами на все предметы в доме. На кухонном шкафчике красовалось der Schrank, на холодильнике — der Kühlschrank, на подоконнике — das Fenster.
Нина Сергеевна, мать Ксении, молча срывала эти бумажки, когда мыла кухню.
— Ксюша, сними ты эти ярлыки, — вздыхала она, нервно комкая очередную бумажку. — Кухня стала как вокзал. Сил моих нет на это смотреть. Словно ты уже не с нами живешь, а на чемоданах сидишь.
Ксения только виновато улыбалась и ночью упорно клеила новые.
Сбор документов был похож на восхождение на Эверест. Ксении приходилось ездить в областной центр, занимать очередь у дверей ОВИРа в пять утра, греясь в подъездах соседних домов вместе с десятками таких же измученных людей. Справки из милиции, переводы диплома, блестящие рекомендации от Ландау, заверения у нотариусов с синими, расплывающимися печатями — папка пухла с каждым днем. Ради того чтобы купить билет на самолет, Ксении пришлось пойти на местный вещевой рынок и продать свою единственную теплую зимнюю куртку и золотое колечко, подаренное бабушкой.
Напряжение в доме росло и в один из мартовских вечеров вылилось в тяжелый разговор. Павел Андреевич, вернувшись с завода после очередной смены, за которую руководство снова пообещало заплатить лишь в следующем квартале, тяжело опустился на табурет. Он долго смотрел, как дочь раскладывает по файлам билеты и страховки.
— Все-таки уезжаешь, — глухо произнес отец. В его голосе не было злости, только бесконечная, гнетущая тоска человека, у которого на глазах рушится мир.
— Пап, мы же всё решили, — Ксения не подняла глаз, боясь расплакаться. — У меня контракт. Меня ждут в лаборатории.
Павел Андреевич потер загрубевшими пальцами виски. Он был человеком советской закалки: честным, упрямым, не понимающим, как можно бросить свой дом в минуту слабости.
— Там ты будешь специалистом, пока нужна. Пока здорова и приносишь им пользу, — тихо, но твердо сказал он. — А если заболеешь? Если обидят? Кто за тебя встанет, Ксения? Чужие люди? Ты там никто.
Ксения резко вскинула голову. Внутри нее смешались острая вина и накопившееся отчаяние.
— А здесь кто встанет за мою науку, папа?! — ее голос дрогнул, сорвавшись. — Кто? Мне двадцать четыре года, а я продала куртку на рынке, чтобы улететь, потому что в моем институте приборы списали на металлолом! Я не хочу так жить!
Отец замолчал, тяжело опустив голову. Возразить было нечего. Нина Сергеевна, стоявшая у плиты, отвернулась к раковине и беззвучно заплакала. Позже, когда Ксения уже спала, мать тайком подкладывала в ее открытый чемодан упаковки аспирина, катушки ниток и теплые вещи.
Прощание в Шереметьево-2 было скомканным и страшным. Вокруг сновали растерянные люди с огромными баулами, пахло дешевым кофе и тревогой. Нина Сергеевна, суетясь, чтобы скрыть слезы, в последний момент сунула в ручную кладь Ксении плотный тканевый сверток.
— Мам, ну куда? Перевес же! — попыталась возмутиться Ксения.
— Бери, кому говорят! — зашипела мать. — Там сухари домашние. Лекарства от живота. Носки шерстяные положила. И вот еще...
Она вложила в дрожащие руки дочери старый отцовский инженерный карандаш с потертой металлической клипсой, свой кухонный блокнот с рецептами пирогов и крошечную, заботливо обернутую в газету банку домашнего малинового варенья.
Павел Андреевич стоял в стороне, засунув руки глубоко в карманы куртки. Когда объявили регистрацию, он подошел вплотную. Его лицо посерело.
— Пиши, — сказал он сухо, глядя ей прямо в глаза. — И не теряй паспорт.
А потом вдруг обхватил дочь руками, прижав к себе так крепко и так долго, словно пытался защитить от всего надвигающегося мира разом. Ксения разрыдалась, утыкаясь в его колючую щеку.
Германия встретила ее не просто другой реальностью — она обрушила на Ксению другую планету.
В первые дни в Мюнхене Ксения ходила по улицам, как оглушенная. Платформы электричек были идеально чистыми. Билеты продавали безликие, сверкающие хромом автоматы. Транспорт приходил секунда в секунду, согласно расписанию на аккуратных табличках. Дома в пригороде, где располагалось научное общежитие для приглашенных специалистов, выглядели так, словно их мыли с шампунем.
Первый поход в немецкий супермаркет закончился для Ксении шоком. Она стояла перед бесконечными рядами сыров, колбас, йогуртов и свежих фруктов, не веря своим глазам. После пустых прилавков ее родного городка это изобилие казалось насмешкой.
Но главным потрясением стала работа. Лаборатория под руководством герра Хельмута Краузе была оснащена так, как Ксения не смела и мечтать. Осциллографы новейших моделей, бесперебойные поставки жидкого азота, идеальная тишина в коридорах. В конце первого месяца она получила зарплату — точно в срок, переведенную на банковский счет.
Она бежала к телефону-автомату и кричала в трубку, перекрывая треск связи:
— Мама! Папа! У меня все хорошо! Я сегодня купила настоящие ботинки!
Но вечерами, возвращаясь в свою безупречно чистую комнату в общежитии, Ксения замирала. Вокруг стояла абсолютная, звенящая тишина. Ей до физической боли не хватало шума родительской кухни, свистка старого чайника, голосов коллег. Люди здесь были вежливы, улыбались, говорили «Guten Morgen», но держали дистанцию, словно между ними и Ксенией стояло пуленепробиваемое стекло.
Ксения с головой ушла в науку, чтобы заглушить тоску. На третьем месяце проекта она, привыкшая в России перепроверять всё вручную, заметила системную ошибку в сложных расчетах немецкой группы. За два дня бессонной работы она вывела изящное математическое решение.
Хельмут Краузе вызвал ее в кабинет.
— Фрау Соколова, — сказал он, сдержанно кивнув. — Это блестящая работа. Вы исключительно перспективный специалист. Я рад, что мы вас пригласили.
Ксения почувствовала, как за спиной вырастают крылья. Впервые за долгие годы ее талант был по-настоящему оценен. Она вспомнила холодный НИИ и с гордостью подумала: «Значит, я все сделала правильно».
Примерно в это же время на межинститутской конференции она познакомилась с Михаэлем Шнайдером.
Михаэль подошел к ней во время кофе-брейка. Ему было чуть за тридцать — высокий, в хорошем костюме, от него пахло дорогим парфюмом и абсолютным спокойствием. На фоне мужчин из ее прошлого, которые ассоциировались с суровой усталостью, безденежьем и тревогой девяностых, Михаэль казался воплощением стабильности.
Он начал за ней ухаживать с немецкой обстоятельностью. Был вежлив, образован и невероятно внимателен. Когда Ксения запуталась в дебрях Ведомства по делам иностранцев, Михаэль взял отгул, приехал за ней на машине, помог заполнить анкеты и решил вопрос с чиновниками. Он приносил цветы, водил в тихие кафе и часами слушал ее рассказы о физике.
Ксении казалось, что она вытянула счастливый билет. Лишь иногда проскальзывали странные, едва уловимые тени, которые она отказывалась замечать.
Когда она с жаром рассказывала о письме из дома, Михаэль мягко, но жестко прервал ее, поправив произношение.
— Ксения, ты слишком эмоциональна, как все русские, — сказал он со снисходительной улыбкой, забирая у нее меню. — И мы не пойдем сегодня в итальянский ресторан. Я уже решил, что мы поужинаем в баварском. Там правильная обстановка.
В другой раз он мимоходом поинтересовался, почему она так долго говорит по телефону с Россией, отметив, что это нерационально. На ее робкое возмущение он лишь погладил ее по руке:
— Моя дорогая, это не контроль. Это просто Ordnung. Порядок. Я забочусь о нашем будущем.
Весной 1994 года Ксения сидела за столом в своей комнате. Перед ней лежал лист почтовой бумаги.
«Мамочка, папа, — писала она. — У меня все получается. А еще я встретила очень хорошего человека. Кажется, я наконец-то попала в правильную жизнь. Здесь всё так надежно. Вы больше за меня не волнуйтесь».
Она заклеила конверт и посмотрела на пустую, вымытую до блеска немецкую улицу. Ровные линии газонов, правильные прямоугольники домов. Безопасный, идеальный мир.
Она еще не знала, что порядок бывает разным: один помогает жить, а другой незаметно запирает человека изнутри.
Конец четвертой главы. Продолжение читайте здесь.