Холодное январское утро тысяча девятьсот девяносто пятого года вползало в тесную прихожую сквозь щели старой деревянной двери. Лена стояла перед мутным зеркалом и с ненавистью смотрела на свое отражение. На ней было надето оно — самодельное зимнее пальто, сшитое матерью из старого советского отреза. И ткань была тяжелая, толстая, невероятного грязно-мышиного цвета. А само пальто стояло колом, делая худенькую четырнадцатилетнюю девочку похожей на неуклюжую квадратную тумбу.
Но мать суетилась рядом, поправляя на дочери колючий шерстяной шарф. У Анны были глубоко впалые щеки и руки, навечно впитавшие в себя едкий запах хлорки от постоянного мытья полов в двух подъездах. Она работала на износ, чтобы они могли хоть как-то выживать в это страшное время.
– Застегнись до самого верха, Ленуся. – Анна говорила тихо, устало вздыхая. – На улице мороз жуткий, а тут подкладка знатная, из старого ватного одеяла перекроила. Зато ни один ветер не продует.
Лена молчала. В горле стоял тугой, болезненный ком обиды. Ей не хотелось тепла. Ей хотелось быть как все. Да, подкладка действительно грела, словно печка, но какой в этом толк, если в школе на нее будут показывать пальцем? Все нормальные девочки уже давно ходили в ярких китайских пуховиках. Кислотно-розовые, салатовые, ярко-фиолетовые — дутые куртки с рынков шуршали на морозе и делали своих хозяек легкими, современными, красивыми. А Лена в своем мышином драпе выглядела так, словно сбежала из послевоенного детдома.
И Лена молча выскочила за дверь, даже не сказав матери «до свидания».
Школьный коридор гудел, как растревоженный улей. Лена старалась проскользнуть к раздевалке незамеченной, втянув голову в плечи. Но тяжелый драп сковывал движения, ткань предательски шуршала, цепляясь за углы парт и косяки. У зеркала перед гардеробом уже собралась стайка ее одноклассниц. Они стягивали с себя те самые заветные шуршащие пуховики, поправляли челки и громко смеялись.
– Ой, девочки, смотрите, бабка-ежка пришла! – звонко крикнула Ира, первая красавица класса, сбрасывая на руки дежурному свой малиновый пуховик.
А остальные тут же обернулись. Кто-то хихикнул в ладошку, кто-то откровенно скривился.
– Ленка, ты где этот раритет откопала? На помойке у бомжей отняла? – подхватила Света, поправляя яркую заколку. – Прямо нищенка настоящая. В таком только на паперти стоять.
В груди у Лены стало горячо и больно. Она опустила глаза, пытаясь дрожащими пальцами расстегнуть тугие, пришитые матерью пуговицы. Но пальцы на морозе онемели, петли были слишком узкими, и Лена возилась с ними долго, чувствуя, как краснеют от стыда щеки. Да, так и было каждый зимний день.
И тут мимо прошел Рома. Мальчик из параллельного класса, из-за которого Лена каждый вечер подолгу смотрела в потолок, мечтая о том, как они однажды заговорят. Рома притормозил, окинул взглядом ее несуразную квадратную фигуру в сером сукне и презрительно ухмыльнулся. Ничего не сказал. Просто усмехнулся и пошел дальше.
Этот взгляд оказался страшнее любых слов. Девочке захотелось провалиться сквозь старый школьный линолеум. Внутри закипала слепая, яростная злость. И направлена она была не на смеющихся девчонок, не на жестокого Рому. Она ненавидела мать. Это Анна специально сшила ей такое уродство. Это она ничего не понимает в современной жизни, не хочет даже попытаться купить дочери нормальную вещь, заставляя ее быть посмешищем.
Уроки тянулись бесконечно. Лена не слышала учителей, смотрела в окно на серый снег и думала только об одном — она больше никогда, ни за что на свете не наденет эту серую броню. Делать было нечего, нужно было как-то избавиться от проклятой вещи.
Возвращаясь домой после шестого урока, Лена специально пошла длинной дорогой. Мороз щипал за щеки, ветер пытался пробраться под одежду, но толстый драп действительно надежно хранил тепло. От этого становилось только противнее. Девочка свернула на заброшенную стройку, мимо которой всегда боялась ходить. Там, среди заснеженных бетонных плит и торчащих в небо ржавых прутьев арматуры, было тихо и пусто.
А у самого забора, вросшая в мерзлую землю, стояла старая железная бочка. Края ее были густо измазаны отработанным черным мазутом. Эта вязкая, дурно пахнущая грязь не замерзала до конца даже на январском холоде.
Лена подошла к бочке. Дышать стало тяжело от внезапно нахлынувшей решимости. В голове билась только одна мстительная мысль: «Теперь ей придется купить мне пуховик. Придется!».
И она шагнула вперед. С силой прислонилась правым боком к грязному металлу. Девочка начала специально тереться мышиным драпом о край бочки, вдавливая ткань в густую черноту. Мазут впитывался в сукно неохотно, но Лена старалась. Она размазала едкую грязь по рукаву, по подолу, оставив огромные, невыводимые черные пятна. Затем, оглядевшись, нашла торчащий из бетонного блока обрывок ржавой арматуры. Рванула ткань кармана, зацепив за железяку. Раздался глухой треск — плотные нитки поддались, карман повис нелепым лоскутом, обнажив ту самую серую ватную подкладку.
Дело было сделано. Лена отступила на шаг, тяжело дыша. На сером фоне выступали черные, жирные пятна мазута и зияла рваная дыра. Такое не отстирать ни одним мылом, не зашить так, чтобы было незаметно. Идти в этом в школу теперь было физически невозможно.
Домой она шла быстро. Придумывала на ходу складную ложь о том, как поскользнулась, как упала прямо в грязь на стройке, как зацепилась за гвоздь. Она готовилась к крикам. Ожидала, что мать начнет ругаться, причитать, считать копейки. Лена была готова кричать в ответ, требовать новую куртку, плакать о том, что над ней все смеются.
Девочка толкнула входную дверь. В крошечной квартире стоял густой, тяжелый запах бульонных кубиков «Gallina Blanca». Этот дешевый химический аромат давно стал для них заменой настоящего мяса, въелся в обои и кухонные занавески. Мама была на кухне, грела скудный обед перед тем, как уйти на свою вторую смену мыть полы.
Лена стянула с себя испорченную вещь и бросила ее на старый табурет в прихожей.
– Ленуся, ты пришла? – из кухни выглянула Анна, вытирая огрубевшие руки о передник. – Садись есть, суп горячий.
И тут взгляд матери упал на табурет. Она осеклась на полуслове. Лена напряглась, приготовившись к скандалу, внутренне собирая в кулак всю свою подростковую злость.
Но Анна не закричала.
Она медленно, словно у нее разом отнялись все силы, подошла к табурету. Опустилась на корточки перед брошенным пальто. Ее покрасневшие от ледяной воды пальцы осторожно дотронулись до рваного края, погладили выглядывающую вату, коснулись липкого черного мазута. Анна поняла всё. Поняла, что такое не происходит случайно. Поняла, почему это было сделано.
Мать ничего не сказала дочери. Она просто осела прямо там, на пол у табуретки, прижав к лицу измазанный мазутом край тяжелого сукна. Плечи женщины в старой вязаной кофте начали мелко вздрагивать. Она плакала абсолютно беззвучно. Ни одного всхлипа, ни одного упрека. Только глухая, страшная тишина и дрожащие худые плечи.
Как же так? Лена ждала ругани, ждала справедливого гнева. А эта жуткая тишина и тихие слезы матери ударили по девочке страшнее любой пощечины. В груди вдруг стало невыносимо пусто. Она смотрела на склоненную спину матери, на ее огрубевшие руки, и к горлу подступила тошнота.
Но делать было нечего. Подростковая гордость, глупая и слепая, все еще держала ее в своих тисках. Лена отвернулась, закусила губу до боли и, не проронив ни слова, быстро ушла в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь. Запах химического бульона и тишина в прихожей остались по ту сторону.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.