Августовский перрон пах нагретым мазутом, угольным дымом и пыльной полынью, пробивавшейся сквозь трещины в асфальте. Ксения стояла у зеленого вагона поезда, отправляющегося в большой город, и изо всех сил старалась выглядеть взрослой. У ее ног тяжело осел массивный дерматиновый чемодан с металлическими уголками — в него поместилась вся ее прошлая жизнь и надежды на будущую.
Вы читаете продолжение первой главы.
Нина Сергеевна, суетливо поправляя воротник легкого плаща, в пятый раз проверяла содержимое пузатой сумки.
— Ксюша, пирожки с капустой сверху лежат, ты их сразу ешь, пока свежие. Яйца вареные в газетке. Яблоки я помыла. И носки шерстяные на самое дно сунула, в общежитиях по осени сквозняки страшные, простудишься, кто там за тобой ходить будет...
Мать говорила быстро, глотая окончания слов, чтобы не расплакаться.
Павел Андреевич стоял чуть в стороне, привычно заложив мозолистые руки за спину. Он подошел только тогда, когда проводница начала проверять билеты. Отец молча сунул в карман Ксениной куртки свернутые рубли и тяжелый, потертый инженерный карандаш в металлическом корпусе, которым долгие годы чертил детали на заводе.
— Держи марку, дочь, — сказал он своим обычным ровным голосом. — Учись на совесть.
Ксения обняла их, чувствуя колючую щеку отца и мягкое тепло материнского плеча, решительно подхватила чемодан и шагнула в вагон. Она держалась ровно, пока поезд не дернулся, отрывая ее от родного перрона. Но когда за окном замелькали знакомые водонапорные башни и переезды, Ксения отвернулась к мутному стеклу и тихо, беззвучно заплакала. Она уезжала не от своей жизни, не от Родины — она уезжала в самую ее глубь, в неизвестный огромный мир, чтобы вернуться туда кем-то значимым. Чтобы принести пользу.
Общежитие физического факультета встретило ее гулким эхом длинных коридоров, стойким запахом жареной картошки на маргарине и вечной, раздраженной очередью в единственную работающую душевую на этаже.
Комната на четверых оказалась тесной коробкой с облупившейся краской на окнах. Полки и лучшие кровати были уже поделены. Так в жизни Ксении появилась Ольга — яркая, шумная второкурсница с модной стрижкой, которая сразу же заставила половину комнаты своими баночками, флаконами и глянцевыми вырезками. Ольга мечтала о красивой жизни, ловко доставала дефицитный шампунь и умела рассмешить кого угодно.
В тот же вечер на общей кухне, где студенты караулили свободные конфорки электрических плит, Ксения познакомилась с Артемом. Взлохмаченный, с вечно ироничной ухмылкой, он учился на матмехе. Артем мастерски жонглировал сложными уравнениями, курил в форточку и отпускал едкие комментарии обо всем на свете.
— Физики, значит? — хмыкнул он, глядя, как Ксения сосредоточенно режет лук. — Спасители человечества. Ну-ну. Посмотрим, как вы будете спасать мир, когда вам на кафедре не выдадут осциллограф, потому что его списали еще при Хрущеве.
Учеба оказалась тяжелой. Ксения не была гением, схватывающим знания на лету. Ее главным оружием стали упрямство и стальной внутренний стержень. Она проводила вечера в библиотеке, перебирая плотные желтоватые карточки в деревянных ящиках каталога, вдыхая пыльный запах старой бумаги. Пока соседки по общежитию бегали на танцы, Ксения сидела под тусклой лампой с логарифмической линейкой, исписывая листы черновыми вычислениями для работы на первых, громоздких ЭВМ.
Перелом случился на третьем курсе, в лаборатории электродинамики. Студенты второй час бились над установкой, которая упорно выдавала ошибочные данные. Преподаватель, Григорий Наумович Ландау — сутулый, умный человек с бесконечно усталым взглядом поверх очков — уже собирался прервать занятие.
Ксения стояла у доски, покрытой формулами. Она не просто сверяла цифры, она мысленно пропускала ток через каждый узел собранной цепи. И вдруг поняла.
— Узел сопротивления, — негромко сказала она в наступившей тишине. — В схеме в методичке ошибка. Если ток идет по второму контуру, сопротивление здесь складывается иначе. Прибор показывает правду, это расчет в базе неверный.
Она взяла мел и за две минуты доказала ошибку, дрожа от собственной дерзости.
Григорий Наумович долго смотрел на исписанную доску, затем перевел взгляд на Ксению.
— У вас редкое качество, Ксения, — произнес он с неожиданной теплотой. — Вы не просто решаете, вы хотите понять, почему мир ведет себя именно так. Приходите ко мне на спецкурс.
Студенческая жизнь катилась своим чередом. Это было время крепкого чая, заваренного прямо в литровых стеклянных банках с помощью советского кипятильника, общих денег, которые ссыпались в кучу за три дня до стипендии, и бесконечных споров.
Из кассетного магнитофона в комнате Ольги неслись звонкие ритмы восьмидесятых, голоса эстрадных певцов пели о далеких городах и любви. По вечерам, когда окна общежития светились десятками желтых квадратов, начинались разговоры.
Ольга раскладывала на кровати добытый где-то иностранный журнал. На глянцевых страницах улыбались люди в ярких одеждах на фоне идеальных домов.
— Вот там люди живут, — вздыхала Ольга, проводя пальцем по глянцу. — Как люди живут. А мы все строим будущее, строим, а в магазинах только макароны серые.
— Там тоже не все просто, — парировал Артем, отхлебывая чай. — Но у нас система глохнет. Запретов много, а кислорода мало. Инициатива наказуема.
Ксения хмурилась, откладывая конспекты.
— Будущее само не строится, — упрямо отвечала она. — Если все будут только картинки разглядывать, кто будет проектировать новые станции? Да, у нас дефицит, да, трудно. Значит, надо работать так, чтобы это исправить. Изнутри.
Тогда же в ее жизни появился Слава. Старшекурсник, комсорг, обаятельный парень с уверенной улыбкой. Он умел говорить гладко и красиво, легко решал вопросы с комендантом общежития и всегда знал, где достать билеты в кино. Ксении казалось, что эта уверенность — признак надежности.
Но иллюзия разбилась во время совместной работы над курсовым проектом. Нужно было собрать сложную установку, но необходимых деталей на кафедре не оказалось. Ксения две недели обивала пороги лаборантских, договаривалась с мастерами, паяла схемы ночами. Слава появлялся только на общих собраниях, где красиво докладывал о «совместных успехах и преодолении временных трудностей».
Когда пришло время защиты, установка дала сбой. Слава мгновенно отступил на шаг.
— Ксения Павловна отвечала за практическую сборку, — гладко произнес он комиссии, обаятельно разведя руками. — Видимо, допущена неточность в пайке.
Ксения стояла молча, чувствуя, как горят щеки. Установку она в итоге починила прямо на столе комиссии, защитив проект на «отлично». Но выводы сделала навсегда. Она впервые ясно увидела разницу между красивыми словами и настоящей мужской ответственностью. Симпатия растворилась, оставив полезный, хотя и горький осадок.
К концу восьмидесятых система действительно начала давать трещины, которые замечала даже идеалистка Ксения. Страна бурлила собраниями, оборонные заводы, куда мечтали попасть выпускники, начали задерживать финансирование. В лабораториях не хватало элементарных реактивов, старое оборудование списывали, а нового не привозили. Бюрократия стала невыносимой. Артем все чаще приносил газеты со статьями о заграничных грантах, а Ольга уже вовсю переписывалась с иностранцами.
Но Ксения держалась за свою веру. Она не могла позволить себе обесценить труд отца, теплоту материнских писем, мудрость старого учителя. Ей казалось: чем тяжелее время, тем нужнее здесь настоящие специалисты.
Июнь 1990 года выдался жарким и душным. Ксения стояла в пустой аудитории, держа в руках синюю книжечку диплома. Григорий Наумович лично добился для нее распределения в серьезный научно-исследовательский институт.
— Поздравляю, коллега, — сказал Ландау, пожимая ей руку. — У вас впереди сложный путь. Наука не обещает комфорта, но она обещает смысл. Сохраните свое упрямство. Оно вам понадобится.
Вернувшись в опустевшее общежитие, Ксения села за стол, достала бумагу и отцовский инженерный карандаш.
«Мама, папа, — быстро написала она. — Я получила диплом. Меня берут в НИИ, как мы и мечтали. Кажется, я нашла свое место. Не волнуйтесь за меня, я справлюсь со всем».
Она заклеила конверт и подошла к открытому окну. Ветер трепал занавеску, донося с улицы шум большого города, обрывки музыки из проезжающих машин и запах нагретого асфальта.
Ей казалось, что теперь начнется взрослая работа на страну, о которой она мечтала с детства. Она еще не знала, что страна скоро сама начнет меняться быстрее любой формулы.
Конец второй главы. Продолжение читайте здесь.