Ночь тянулась бесконечно, словно завязла в густой петербургской сырости за окном. В крошечной комнате классической ленинградской коммуналки Катя мерила шагами узкое пространство от двери до подоконника. На ее худых, почти прозрачных руках надрывался от плача восьмимесячный Ванечка. У мальчика резались первые зубы, красные щеки горели жаром, и никакие укачивания не помогали. Каждый шаг Кати отдавался предательским скрипом старой рассохшейся половицы.
Поспать бы сейчас хоть десять минут, присесть бы на краешек стула, да нельзя. Стоило ей остановиться, как детский плач переходил в отчаянный, пронзительный визг. Катя машинально поправляла растрёпанный пучок волос и продолжала свой бесконечный ночной маршрут. Тёмные круги под её глазами давно стали привычной чертой лица.
На узкой железной кровати, вжавшись в подушку, тревожно ворочался Миша. Ему в шесть утра вставать на заводскую смену, к гудящим станкам, а он спит урывками, болезненно морщась при каждом всхлипе сына. Его мозолистые руки нервно сжимали одеяло. Миша чувствовал вину за то, что не может забрать ребенка и дать жене отдохнуть, но Катя сама гнала его спать. Если он допустит брак на производстве от усталости, им не на что будет жить.
И вдруг душную тишину разорвал глухой, злобный стук.
Стук доносился из-за тонкой перегородки. Это сосед Матвей Ильич методично и с силой лупил деревянной ручкой швабры в стену. Удары падали в один такт с биением Катиного пульса. Старик требовал тишины. Ему было плевать на режущиеся зубы, на измученную мать, на раннюю смену соседа. Он хотел спать.
Катя вздрогнула и инстинктивно прижала к себе горячее тельце Ванечки. В груди защемило от горькой обиды. Как же так можно? Ведь он же слышит, что ребенок плачет не от капризов, что ему больно. Но делать было нечего. Кто жил в коммуналке, тот поймет, что значит существовать в одной клетке с чужими, равнодушными людьми. Стук деревянной палки продолжался еще несколько минут, вбивая в сознание молодых родителей гвозди липкого страха и полного бессилия.
Утро не принесло облегчения. На общей кухне, заставленной разномастными тумбочками и колченогими табуретками, стоял густой, тяжелый пар. Сквозь мутные стекла окон пробивался серый ленинградский рассвет. Катя стояла у газовой плиты, едва держась на ногах. На синем огне гудела огромная выварка. В этой алюминиевой посудине в мыльной воде кипятились детские пеленки. Катя тяжело вздыхала, переворачивая плотную ткань деревянными щипцами. Лицо ее блестело от испарины.
Скрипнула дверь. На пороге появился Матвей Ильич. Худой, с пожелтевшей от возраста кожей, он казался призраком этого старого дома. От его выцветшего шерстяного пиджака резко, до тошноты пахло корвалолом и затхлой старостью. Старик остановился у раковины и уставился на Катю своим тяжелым взглядом исподлобья.
– Расплодили нищету! – Ядовито прошипел он, не здороваясь. – Спать нормальным людям не даете. Всю ночь ваш выродок орал.
Катя сглотнула подступивший ком. Руки с щипцами задрожали.
– Матвей Ильич, ну зубки у него режутся. Мы же не специально. Потерпите немного, врач сказал, скоро пройдет.
– Потерпеть? – Старик ядовито усмехнулся, обнажив редкие зубы. – Я фронтовик, я свой покой заслужил! Я кровь проливал, чтобы на старости лет в тишине пожить. А вы мне жизнь отравляете, покою не даете ни днем, ни ночью. Я вас выселю, так и знайте. Напишу куда следует, живо в барак на окраину полетите со своими тряпками.
Катя опустила голову. По щекам покатились слезы усталости. Возразить ему было нечего.
– Эй, отец, ты слова-то выбирай.
В дверях стоял Миша. Широкоплечий, в накинутой поверх майки рабочей куртке, он сутулился от недосыпа, но кулаки его были крепко сжаты. Он шагнул к старику, загораживая собой жену.
– Ты на Катю не кричи. Мы такие же жильцы здесь, как и ты. А ребенок плачет, потому что живой.
– Ишь чего удумали, голос на старших повышать! – Матвей Ильич ничуть не испугался, наоборот, его глаза блеснули торжеством победителя. – Я на вас управу найду. Будете знать, как социалистический порядок нарушать.
Старик развернулся и шаркая стоптанными тапочками, скрылся в длинном темном коридоре. А Катя прижалась к плечу мужа, пряча лицо в его куртке.
Следующий день прошел в липком ожидании беды. Вечером, когда Миша только вернулся с завода и сел ужинать холодной картошкой, в дверь их комнаты раздался короткий, властный стук.
На пороге стоял участковый Николай. Усталое лицо, мятая милицейская фуражка в руках. Он переступил порог, оглядел чистую, хоть и бедную комнату, спящего в кроватке Ванечку, и тяжело вздохнул. В руке Николай держал помятый листок в клеточку, вырванный из обычной школьной тетради.
– Стульчик не найдется? – Спросил он казённым голосом. – Жалоба на вас поступила. Официальная кляуза от гражданина из шестой комнаты.
Катя побледнела и опустилась на край железной кровати. Миша напрягся.
– Что он там написал? – Глухо спросил Миша.
– Пишет, что вы тут пьете беспробудно. Что над ребенком издеваетесь, щипаете его ночами, чтобы он кричал и соседям спать не давал. – Участковый брезгливо потряс листком в клетку. – Пишет, что социалистический порядок нарушаете, антиобщественный образ жизни ведете.
В комнате повисла тяжелая тишина. Участковый смотрел на трезвого, уставшего до потемнения в глазах рабочего парня, на худенькую, бледную мать. Он все понимал. Кто жил в коммуналке, тот знает цену таким доносам на листках в клетку. Но система требовала ответа на любую официальную бумагу.
– Я же вижу, что это бред, – тихо добавил Николай, пряча кляузу в планшетку. – Но по закону я обязан провести проверку. Напишу отказной материал. Вы уж постарайтесь потише по ночам, а то он ведь в горком партии в следующий раз напишет. От старика просто так не отвяжешься.
Когда за участковым закрылась дверь, Миша не выдержал. Месяцы недосыпа, тяжелая работа у станка и эта подлая, наглая ложь переполнили чашу его терпения. Он подошел к стене, за которой жил Матвей Ильич, и ударил по ней тяжелым кулаком. Побелка посыпалась на пол.
– Чтоб ты провалился, старый черт! – Закричал Миша в побеленную стену срывающимся голосом. – Никакой в тебе души нет! Ребенка родного в гроб готов загнать ради своей тишины! Ненавижу!
За тонкой перегородкой было тихо. Старик зловеще молчал. Он добился своего — он ударил по самому больному, он заставил их бояться и оправдываться.
Спустя час комната погрузилась во мрак. Миша лежал на кровати, отвернувшись к стене, и тяжело, неровно дышал. А Катя сидела у деревянной детской кроватки. Ванечка наконец-то мирно спал, разметав ручки. Катя беззвучно плакала, вытирая мокрые щеки ладонями.
Молодые родители жили в состоянии постоянного, выматывающего стресса. Они больше не видели в Матвее Ильиче человека. Для них он стал монстром, который питается их нервами и питает свою желчную старость их страхом. Им было некуда бежать из этой комнаты с облупленными обоями. Очередь на квартиру на заводе растянулась на десятилетие. Делать было нечего. И сидя в темноте под мерное дыхание сына, Катя мечтала только об одном — чтобы этот жестокий старик куда-нибудь исчез навсегда.
Конец первой части. Продолжение читайте здесь.