Зимой 1905 года Москва была взбудоражена. На улицах строили баррикады, по вечерам люди старались не выходить из дома, а новости приносили не только газеты, но и знакомые, заехавшие "на минуту" и оставшиеся до ночи.
В один из таких дней в особняке Маргариты Морозовой появился Андрей Белый. Под пальто у него был револьвер. Он пришёл защищать женщину, которую давно называл Сказкой.
Револьвер под пальто
От кого именно Белый собирался её защищать, теперь уже трудно понять. Но для него всё было всерьёз: если в городе стреляют, если Москва тревожно гудит, если где-то среди этого шума живёт Сказка, значит, её нельзя оставлять одну.
В доме Морозовой к странным людям привыкли. Туда приходили поэты, композиторы, философы, художники, политики, люди с просьбами, восторгами, долгами и большими идеями. Но даже на этом фоне поэт с револьвером выглядел сильно.
Сама Маргарита Кирилловна давно жила в мире, где мужчины рядом с ней начинали вести себя не вполне обычно. Один превращал её в символ. Другой просил денег. Третий втягивал в семейную драму. Четвёртый приносил любовь, от которой нельзя было ни уйти, ни остаться спокойно.
И почти каждый называл это красивыми словами.
До Сказки была дочь банкрота
Маргарита родилась в семье Мамонтовых. Это была Москва больших фамилий, знакомств, дел, художественных домов, семейных связей. Но в её собственном детстве рано появилась трещина.
Отец, Кирилл Мамонтов, занимался крупными предприятиями, покупал и продавал недвижимость, участвовал в разных проектах, во время Русско-турецкой войны нанимал пароходы для перевозки войск. Всё выглядело деловым размахом, пока дела не начали рушиться.
Он запутался, разорился, бежал от кредиторов за границу. Последние деньги пытался отыграть в Монте-Карло. Не отыграл. После проигрыша застрелился.
Маргарита ещё ребёнком оказалась внутри истории, где мужская энергия, размах и риск закончились не победой, а бегством и выстрелом. Дальше на сцену вышла мать.
Маргарита Оттовна в двадцать пять лет осталась с детьми и без прежней опоры. Она не захотела жить на милости родни. Стала шить на заказ, потом открыла белошвейную мастерскую и школу кройки в Леонтьевском переулке.
Отец проиграл и исчез. Мать осталась и начала работать.
Позже Маргарита Кирилловна всю жизнь будет делать что-то похожее: подбирать последствия чужих кризисов, держать на себе дом, деньги, просьбы, боль, проекты, чужие семьи, чужие книги, чужую музыку. В её взрослой щедрости было много воспитания из детства: когда всё падает, кто-то должен остаться на ногах.
Картина под простынёй
В детстве Маргарита бывала у Веры Третьяковой, жены Павла Третьякова. Для другой девочки это могло бы остаться воспоминанием о красивом доме и важных взрослых. У неё осталось другое: простыня, новая картина и ужас.
Однажды Третьяков подозвал девочек к полотну, которое было ещё закрыто. Потом снял простыню. Перед ними оказался репинский "Иван Грозный, убивший сына".
Маргарита вспоминала: "Мы онемели от ужаса".
Потом девочкам казалось, что убитый царевич лежит прямо на полу комнаты. Они пробегали мимо стремглав, стараясь не смотреть.
Так искусство вошло в её жизнь не музейной табличкой и не приличным уроком вкуса. Оно вошло страхом, молчанием, желанием отвернуться и невозможностью забыть.
Потом в её доме будут звучать Скрябин, спорить философы, сидеть художники, читать стихи Белый. Но в начале этой дороги стоит девочка перед картиной, с которой только что сняли простыню.
Её взяли за красоту
Маргарита вышла замуж за Михаила Морозова очень молодой. Ей было восемнадцать. У неё не было приданого, которое могло бы поразить богатую купеческую семью. В таких браках обычно считали всё: деньги, связи, происхождение, выгоду, будущие союзы.
Про неё говорили проще: взяли за красоту.
В этой фразе есть что-то обидное. Будто женщина входит в богатый дом как украшение, которое должно хорошо смотреться рядом с фамилией, состоянием и парадными комнатами.
Венчались они в университетской церкви на Большой Никитской. Потом был ресторан "Эрмитаж", Петербург, Париж, Ницца, Монте-Карло.
Монте-Карло для Маргариты было не курортной точкой на карте. Там закончилась жизнь её отца. И вот теперь она возвращалась туда уже не дочерью разорённого Мамонтова, а женой миллионера Морозова.
В свадебном путешествии рядом вдруг возникали почти неправдоподобные фигуры: в Ницце соседкой по отелю оказалась королева Виктория, в Монте-Карло супруги видели за рулеткой княгиню Юрьевскую, вдову Александра II. Жизнь резко сменила масштаб.
Через несколько месяцев после возвращения Михаил купил дом на углу Смоленского бульвара и Глазовского переулка. Дом был с колоннадой и зимним садом. Там устраивали балы до двухсот гостей, домашние спектакли, концерты, костюмированные вечера. Были дорогой повар, лакеи, буфетчик, кучера, камердинер, горничные, прачка, полотёры, часовщик, швейцар, электрик. В доме была своя электростанция.
Девочка из семьи после банкротства попала в мир, где даже электричество было своим.
Сначала всё могло выглядеть как выигрыш. Молодая жена богатого Морозова. Красивый дом. Приёмы. Путешествия. Платья. Гости. Возможность жить широко, без оглядки на мелкую экономию, которая ещё недавно определяла жизнь её матери.
Но роскошь не делала жизнь безопасной.
Летом 1892 года Маргарита плыла на собственном пароходе "Новинка" на дачу в Поповку. Пароход затонул, и она чудом избежала гибели: её завалило корабельной мебелью на дне реки.
Муж, который разрушал праздник
Михаил Морозов был очень богат. Знаменитая фамилия, коллекции, большой дом, приёмы, путешествия – всё, что со стороны похоже на прочную счастливую жизнь.
Но сам брак был тяжёлым. О Михаиле писали как о человеке грубом, ревнивом, деспотичном. Он пил. Врачи запрещали ему алкоголь, но он слушал, кивал, понимал – и продолжал.
Маргарита потом вспоминала сцену, которая звучит почти грубо на фоне разговоров о музыке, красоте и философии. Муж пил водку и закусывал сырым мясом с перцем. Не в трактире, не где-то на бегу, а дома, где рядом были семья, врачи, прислуга и все возможности жить иначе.
Он снова наливал рюмку. Снова ел то, что ему нельзя. Снова вёл себя так, будто запреты врачей придуманы для кого-то другого.
Она видела это каждый день и ничего не могла изменить.
Летом 1897 года Маргарита на время ушла из дома мужа. Москва обсуждала это, как обсуждала всё, что касалось богатых семей. В том же году в пьесе Сумбатова-Южина "Джентльмен" современники узнавали Михаила Морозова, и это только подогревало разговоры.
Почти в то же время умерла мать Маргариты. А сама она, беременная вторым сыном, Микой, родила преждевременно. Её и ребёнка спас врач.
До того как Маргарита стала хозяйкой салона и "надеждой" культурной Москвы, она прошла через совсем другую школу: муж, которого невозможно остановить; смерть матери; беременность; риск умереть самой; младенец, за которого борются врачи.
Когда Михаила не стало, Маргарита осталась молодой вдовой. У неё были дети, огромное состояние, дом, связи и имя. Вчера её могли воспринимать как красивую жену при богатом мужчине. Теперь деньги, дом, возможности и право решать оказались у неё самой.
И Москва очень быстро изменила тон.
Дом, куда приходили не только поговорить
К Морозовой ехали не потому, что в Москве больше негде было выпить чаю. Богатых домов хватало. Но у Маргариты Кирилловны появилось особое притяжение: если в культурной Москве что-то происходило, рано или поздно это оказывалось в её гостиной.
Там спорили о Боге, музыке будущего, Ницше, Соловьёве, судьбе России. За одним столом могли оказаться люди, которых потом будут изучать в университетах, но в тот момент они были просто гостями: перебивали друг друга, горячились, уставали, влюблялись, обижались и ждали, что хозяйка удержит весь этот шум.
Живее всего становилось не тогда, когда говорили о вечности. Живее всего становилось, когда разговор вдруг съезжал в обычную человеческую сплетню.
Например, обсуждали слух, будто Скрябин борется с облысением собственной слюной.
Только что говорили о мировой душе, а через минуту – о чужой лысине. Великие люди в гостиной Морозовой оставались людьми: смешными, обидчивыми, зависимыми, странными, иногда совершенно невозможными.
В 1905 году в её доме проходил Всероссийский съезд земских деятелей. Павел Милюков вспоминал роскошный зал, эстраду, дам в нарядных костюмах, художника Пастернака, который зарисовывал оратора. Сам Милюков потом признавал, что в разговорах с Морозовой был скорее не наставником, а экзаменуемым, причём не всегда успешным.
Даже коридор её дома мог выглядеть как картинная галерея. В этой среде пространство тоже было властью: комнаты, стены, лестницы, столы, люди, которые могли встретиться только потому, что Маргарита Кирилловна открыла двери.
Он любил не её, а свою Сказку
Андрей Белый появился рядом с Морозовой молодым, восторженным, нервным, полным символистских образов. Ему было чуть больше двадцати, и он быстро решил, что встретил не просто красивую женщину.
Маргарита Кирилловна была богатой вдовой, матерью, хозяйкой известного московского дома, человеком со своими делами, усталостью, детьми, счетами, обидами и тревогами. Но Белому такая реальность была тесна. Он увидел в ней Сказку.
Именно так – Сказку, с большой буквы.
Он писал ей восторженные письма, видел в ней Вечную Женственность, утреннюю зарю, душу мира. С каждым письмом реальная Морозова отходила в сторону, а на её месте появлялась женщина, которую сам Белый придумал и сам же полюбил.
Мужчина говорит, что обожает женщину, но часто обожает свою фантазию о ней. Ему не так важно, устала она или нет, что её тревожит, чего она хочет, смешно ей или неловко. Главное – чтобы она оставалась тем образом, который он уже назначил великим.
В доме Морозовой Белый мог сидеть у её ног и читать стихи. Иногда входил в такой азарт, что это напоминало спектакль. Он мог читать лёжа на полу или даже спрятавшись под столом. Гости слушали, переглядывались, кто-то, вероятно, прятал улыбку.
Белый смешил её и очаровывал своей странностью. Она говорила, что слушать его было новым наслаждением: он рассказывал о будущих замыслах, о метелях, зорях, закатах, похожих на "барсовую шкуру". Его разговоры могли напоминать волшебные сказки, только рассказчик при этом был живой, нервный, то смешной, то почти пугающий.
Когда Маргарита надевала торжественную шляпу с перьями, Белый дразнил её: "дама с султаном", "дама с плюмажем".
В этой дружбе было много театра. Была юношеская влюблённость, были письма, стихи, позы, шутки, восторги. Сердечной любви к нему она не испытывала, но со временем его поклонение стало чем-то более спокойным – странной, неровной дружбой.
Потом он вывел Морозову в своём тексте под именем Сказки, а её мужа – под именем Кентавра. Намёк был прозрачным. Маргарита Кирилловна всё поняла.
Живая женщина продолжала жить своей жизнью: принимать гостей, заниматься детьми, решать денежные и домашние дела. А где-то рядом уже ходила её литературная двойница, созданная чужим восторгом.
Она платила за его гениальность
Александр Скрябин говорил о музыке так, будто она должна изменить мир. Он мечтал о мистериях, новых звучаниях, преображении человечества и будущем, где искусство станет почти религией.
Маргариту это захватило. Его разговоры расширяли для неё рамки жизни. Музыка, теория, мечта о произведении мирового масштаба – всё это давало ей ощущение подъёма и дела.
Но рядом с мировым преображением всегда стояли обычные вещи: деньги, жильё, поездки, возможность работать и не думать о завтрашнем обеде.
Сначала отношения выглядели прилично: она брала у него уроки музыки, он получал оплату. Формально – ученица и учитель. Но все понимали, что это больше, чем уроки.
С 1904 года она помогала ему безвозмездно: фактически он получал по 200 рублей в месяц, 2400 рублей в год. Выплаты продолжались несколько лет.
Однажды он пытался отказаться. Может быть, стало неловко. Может быть, захотелось сохранить гордость. Может быть, устал чувствовать себя обязанным. Морозова расстроилась так, что он уступил.
Он не хотел зависеть, но зависел. Она не хотела покупать его, но уже была включена в его судьбу.
В Париже она приходила к нему, когда он играл "Поэму экстаза" для Римского-Корсакова, Глазунова, Рахманинова и Иосифа Гофмана.
Она помогала ему. Потом ещё и его жене
У Скрябина была жена Вера и дети. Потом появилась Татьяна Шлёцер.
Маргарита Морозова не наблюдала со стороны. Она помогала Скрябину – потому что верила в него, потому что привыкла поддерживать его, потому что рядом с гением легко оправдать многое.
Но она помогала и Вере, его оставленной жене.
С одной стороны – композитор, который говорит о космосе и музыке будущего. С другой – жена с детьми, бытом и унижением. Между ними Морозова, которая пытается сделать так, чтобы никто окончательно не провалился.
Она давала деньги, выслушивала, сглаживала углы. В чужих любовных треугольниках человек, который помогает всем, часто становится виноватым для всех.
Скрябин и Татьяна Шлёцер ждали от неё большего. Им хотелось, чтобы Морозова повлияла на Веру и помогла решить вопрос с разводом. Но Вера разводиться не хотела.
И раздражение стало падать на Маргариту Кирилловну.
Однажды Морозова пригласила к обеду Скрябиных, Рахманинова, Шаляпина и других. Гости хотели вызвать Скрябина на разговор, но Татьяна Фёдоровна всё время перебивала его словами: "Душечка, позволь мне сказать!" – и говорила долго сама, а он покорно замолкал.
Даже гений, говоривший о вселенской музыке, дома мог замолкать под напором женщины, которая считала себя вправе говорить за него.
Самый обидный разрыв случился почти из-за пустяка.
На одной из репетиций Морозова увидела Веру Скрябину. Та сидела одна. Маргарита подошла и села рядом.
С человеческой точки зрения – нормальный поступок. Женщина видит другую женщину в тяжёлом, унизительном положении и не оставляет её одну.
Но Скрябин воспринял это иначе. Он начал делать Морозовой знаки из ложи. Потом упрекнул её: своим поступком она будто бы оскорбила Татьяну Шлёцер.
Женщина годами помогала ему деньгами, поддерживала его, входила в его сложности, а потом получила скандал за то, что села рядом с его законной женой. Это уже не высокая музыка и не философия. Это обычная человеческая мелочность, только в дорогих интерьерах и с великими фамилиями.
После этого их отношения уже не стали прежними.
Вся надежда на Маргариту Кирилловну
В московских художественных кругах про Морозову говорили: "Вся надежда на Маргариту Кирилловну".
На первый взгляд звучит красиво. Значит, надёжная. Значит, щедрая. Значит, поможет, когда все остальные разведут руками.
Но надежда – это не всегда любовь. Иногда это привычка приходить к одному и тому же человеку с протянутой рукой.
Нужны деньги на журнал – к Морозовой. Надо поддержать музыканта – к Морозовой. Художник в трудном положении – к Морозовой. Философское общество нуждается в помощи – снова к ней.
И чем больше она давала, тем естественнее всем казалось, что она даст опять.
Масштаб её возможностей был огромным. На начало 1906 года её состояние оценивалось в сотни тысяч рублей, к 1913 году – уже в миллионы. К 1918 году общий капитал семьи достиг почти семи миллионов рублей.
Но деньги у неё не лежали мёртвым грузом. В 1910 году она передала в Третьяковскую галерею значительную часть коллекции мужа: 60 картин сразу, всего коллекция насчитывала 83 полотна. Среди них были Мане, Ренуар, Моне, Гоген, Ван Гог, Дега, Врубель, Серов, Коровин, Васнецовы.
Частное собрание переходило в публичную культуру.
Она помогала Скрябину. После смерти Серова участвовала в поддержке его семьи. Давала деньги на приюты, школы, курсы, общества, издательские проекты.
В каждой компании есть женщина, которая всё организует, всех мирит, всем помогает, всех выслушивает, всем что-то передаёт, решает, закрывает. Её сначала благодарят. Потом привыкают. Потом обижаются, если она вдруг делает не так, как от неё ждали.
Морозова была такой женщиной в масштабе целой культурной Москвы.
Только вместо семейного чата у неё были поэты, композиторы, издатели и философы.
Шестьдесят писем за два с половиной месяца
С Евгением Трубецким у Морозовой получилась история, которую нельзя честно назвать только духовной дружбой.
Летом 1909 года она написала ему около шестидесяти писем за два с половиной месяца.
Шестьдесят писем.
Это уже отдельная жизнь, разложенная на бумаге. Почти каждые несколько дней – новое письмо, новые мысли, новые признания, новая попытка быть услышанной.
Трубецкой называл её "Гармося". В этом прозвище есть домашняя нежность, которую трудно совместить с образом богатой хозяйки московского салона. Перед нами уже не меценатка, не "надежда" для чужих проектов, не Сказка из писем Белого, а женщина, которая сама пишет, ждёт ответа, вкладывается, раскрывается.
Даже почерки говорили за них.
У Трубецкого письма были мелкие, аккуратные, чёрными чернилами. У Морозовой – крупные, размашистые, синими или фиолетовыми чернилами, на бумаге с вензелем "ММ". Она исписывала лист до конца, слова в конце строки загибались вниз, текст продолжался на маленьких листочках, постскриптумы шли поперёк уже написанного. Абзацы она не соблюдала.
Как будто чувство не помещалось в правила письма.
Но это была не свободная история двух людей. Трубецкой был женат. Его жена Вера Александровна существовала не где-то за кадром, а рядом, живым человеком, которому тоже было больно.
Маргарита понимала это и мучилась. Она не хотела вульгарной связи с обманом, но и отказаться от чувства не могла. Ей приходили мысли разорвать этот треугольник, объясниться с женой Трубецкого, начать жить заново.
В письме она произнесла то, что в таких историях обычно прячут под красивыми формулами: "Неинтересно быть второй любимой женщиной… <…> Хотела бы быть единственной".
В этом треугольнике не было победительницы. Вера Трубецкая оставалась женой. Маргарита – второй любимой женщиной. Евгений Николаевич рассуждал о грехе, долге, христианской этике и невозможности компромисса, но позволял двум женщинам любить себя.
Морозова уже видела рядом со Скрябиным, как новая любовь входит в чужую семью и требует себе места. Но сама, оказавшись в похожем положении, не смогла или не захотела идти до конца. Её чувство стало не побегом и не новым браком.
Из него выросло издательство.
Любовь, из которой получился "Путь"
С Трубецким у Морозовой получилась история, которая не очень похожа на обычный роман. Там были письма, нежность, обращение "Гармося", долгие разговоры о самом важном и чувство, которое не укладывалось в простую светскую дружбу.
Но дальше эта история пошла не туда, куда обычно идут такие сюжеты.
Из неё выросло издательство "Путь".
У других из чувства остаются засушенные цветы, пачка писем, обида на всю жизнь или чужая фамилия, которую потом стараются не произносить. У Морозовой из чувства вырос книжный проект.
И в этом снова была она. Даже личная привязанность у неё превращалась в дело, которому нужны деньги, люди, организация, бумага, печать, планы, договорённости.
"Путь" выпустил 45 книг. Вокруг него собирались религиозно-философские тексты, разговоры, идеи, люди, которым важно было быть услышанными.
Морозова старалась не афишировать свою роль. Её имя почти не появлялось в прессе и в изданиях, которые она субсидировала. Она была не на обложке, а там, где всё держится: деньги, помещение, редакция, переписка, договорённости, возможность довести чужой замысел до печати.
Мужчины вокруг неё писали книги, музыку, философские тексты, оставляли после себя большие имена. Морозова часто оставалась человеком, который создавал им условия.
Даже когда история начиналась как чувство, заканчивалась она работой.
Из усадьбы – детская колония, из редакции – госпиталь
Важно не превратить Морозову только в хозяйку салона для людей Серебряного века. Её помощь шла дальше гостиных, философских вечеров и музыкальных разговоров.
В 1909 году она купила усадьбу Турлики и назвала её Михайловским. Рядом с усадьбой вместе со Станиславом и Валентиной Шацкими она устроила летнюю детскую трудовую колонию "Бодрая жизнь".
Первая группа – 25 детей из семей рабочих Марьиной рощи. В первый год приехали 47 ребят от 7 до 16 лет. Потом число доходило до 100–150. Дети ухаживали за животными, выращивали урожай, жили не в парадной благотворительности, а в ежедневном труде.
Это была другая сторона Морозовой. Она умела слушать философов, но занималась и конкретными детьми: едой, режимом, землёй, животными, школой, взрослыми, которые должны были всё это удержать.
В 1914 году, когда началась Первая мировая война, в доме на Новинском бульваре, где была редакция "Пути", она устроила на свои средства госпиталь для раненых.
Место, где были рукописи, философия и корректуры, стало местом бинтов, крови и раненых.
Её жизнь снова делала привычный поворот: там, где можно было просто сохранить красивое название, она начинала устраивать дело.
Когда богатая женщина становится удобной
Странно, как быстро окружающие привыкли к её щедрости.
Пока женщина даёт, её легко называть великодушной. Пока у неё есть дом, деньги, связи, умение принимать и утешать, всё это кажется почти естественным. Ну конечно, она поможет. Ну конечно, выслушает. Ну конечно, поймёт. Ну конечно, не откажет.
А если откажет – вот тогда начнутся вопросы.
Почему? Что случилось? Она изменилась? Обиделась? Разочаровалась? Неужели нельзя войти в положение?
Никто не спрашивает, сколько раз она уже входила в чужое положение.
Белый нагрузил её образом. Скрябин – нуждой. Его семья – болью. Трубецкой – невозможной любовью. Художественная Москва – просьбами. Муж – своей разрушительной привычкой. Каждый приносил к ней что-то своё.
И почти каждый уходил с ощущением, что так и должно быть.
Но было бы неправдой сделать из неё только жертву. Морозова не была пустым кошельком при чужих гениях. Она выбирала, кому помогать. Спорила. Вникала. Ошибалась. Увлекалась. Любила. Злилась. Писала. Строила.
Розанов видел в ней не женщину, которая просто бросает деньги, а человека, "одушевлённого" делом. И это точнее. Её деньги работали вместе с её вкусом, нервами, вниманием, временем, способностью удерживать людей рядом.
После революции Сказка стала жить под лифтом
Потом пришло время, в котором для таких женщин почти не осталось прежнего места.
Не стало старой Москвы с её гостиными, длинными разговорами, домашними концертами и визитами "на минуту" до глубокой ночи. Особняки переставали быть частными мирами. Состояния исчезали. Люди, которые вчера спорили о музыке будущего, сегодня думали о документах, пайках и новых правилах жизни.
В 1918 году дом Морозовой в Пречистенском переулке национализировали.
Её сразу не выгнали. В обмен на десять картин и роденовскую "Еву" ей дали две комнаты в первом полуподвальном этаже, где раньше были служебные помещения. Там она поселилась с сестрой Еленой.
Женщина, у которой когда-то были балы, зимний сад, собственная электростанция и гостиные для философов, стала жить внизу собственного дома.
Потом изъяли и последние картины.
В 1930-е Маргариту Кирилловну и её сестру выселили и оттуда. Они меняли временные пристанища, жили в Лианозове, а в годы войны оказались в комнате под лифтом на Покровке – почти рядом с местом, где Маргарита когда-то родилась.
В её поздней жизни есть деталь почти неправдоподобная: ей случалось прятаться на кладбище Покровского монастыря, в склепе Михаила Морозова, построенном Васнецовым.
Когда-то муж оставил ей состояние и дом, куда ехала вся Москва. Теперь его склеп становился временным убежищем.
Последним пристанищем стали две комнаты на Боровском шоссе, возле МГУ. Она ещё ходила в консерваторию, ещё писала воспоминания – о Белом, Скрябине, Метнерах, философах, художниках. Но денег почти не было.
После смерти сына источника доходов не осталось. Маргарита с сестрой жили на помощь немногих друзей. О них говорили страшно просто: "Они так бедны, что от них пахнет нищетой".
Персональную пенсию в 50 рублей Морозовой назначили только в сентябре 1957 года.
Через год её не стало.
Её видели – и всё равно не видели
Маргариту Морозову называли Сказкой, музой, надеждой московской интеллигенции. К ней ехали за деньгами, советом, залом, участием, защитой, связями, утешением. Белый приносил ей свой восторг. Скрябин – свою музыку, нужду и семейную драму. Трубецкой – любовь, которую нельзя было назвать простой и законной. Философы и издатели – рукописи, планы, просьбы.
Её любили. Ею восхищались. К ней тянулись. С ней считались.
И всё же слишком часто видели не саму Маргариту, а то, что она могла дать: дом, деньги, внимание, образ, издательство, связи, защиту, терпение.
Пока у неё были капитал, гостиная и силы всех соединять, вокруг неё держался целый мир. Когда исчезли деньги, дом и прежняя Москва, этот мир быстро рассыпался.
От Сказки остались две комнаты, бедность, незаконченные воспоминания и тысячи писем, которые она успела передать в архив.