В гостиницах они жили в разных номерах.
Достоевский обещал быть Аполлинарии Сусловой почти "как брат", но каждый вечер снова оказывался у нее. Сидел допоздна, слушал ее рассказы о другом мужчине, трогал руку и ждал, когда она уйдет спать.
Полина уже понимала, что с ним происходит. По воспоминаниям, она могла спокойно раздеваться перед ним, прекрасно зная, какое впечатление производит. Потом выставляла его за дверь.
Из соседнего номера доносились рыдания, шаги и удары тростью по стене.
Наутро они почти не разговаривали.
После таких сцен Аполлинарию Суслову удобно было назвать роковой женщиной. Достоевский мучился рядом с ней. Розанов потом тоже мучился. Мужчины писали о ней зло, страшно и с обидой.
Но за этой версией легко потерять саму Суслову. А её жизнь не сводилась к тому, кто из великих страдал у ее двери: она сама не справилась с собой.
"Сияющий" оказался живым человеком
Сначала Достоевский был для нее не просто мужчиной. Полина называла его "Сияющим".
Перед ней был писатель после каторги, человек с тяжелой судьбой, автор "Бедных людей" и "Униженных и оскорбленных". Ему было около сорока, Полине – чуть больше двадцати. У него была больная жена Марья Дмитриевна, долги, припадки, ревность и огромная усталость.
Их роман начался резко. Полина потом писала: "Я отдалась ему любя, не спрашивая ничего, ни на что не рассчитывая". Она считала, что поступала честно: любила, пока любила; не пряталась; не лицемерила; не делала вид, что чувств нет.
Но теория новой морали быстро уперлась в старую реальность.
Полина потребовала развода. Достоевский не понимал, как она могла требовать этого сейчас. Он говорил: "Да ведь она умирает, Поля, как я могу?"
Полина ответила: "А со мной, значит, можешь?"
Больше к этому она не возвращалась. Гордая была. Один раз сказала – и хватит.
Потом начались сцены, после которых "Сияющий" стал просто Федором Михайловичем. Однажды она застала его в гостиной: он сидел сутулый, раздраженный, барабанил пальцами по столу, смотрел мрачно. Не встал ей навстречу, как обычно.
Потом сказал: "Поля, я ведь совсем не такой, как ты обо мне думаешь! Надо нам все это кончать, Поля!"
Дальше в источниках описана тяжелая сцена: он бросился к ней, не считаясь с ее сопротивлением и криком. После этого ревность вспыхивала все чаще: к студентам, к Полонскому, к брату. Лицо у него в такие минуты становилось неприятным, голос срывался, а потом он приходил в себя, извинялся, хватался за голову, вставал на колени, плакал, исповедовался.
Полина после таких сцен уходила одна по Петербургу. Образ "Сияющего" разваливался не за один день: раз за разом вместо него перед ней оказывался раздраженный, ревнивый, больной мужчина, который сам не справлялся с собой.
Париж, Сальвадор и "друг вечный"
В марте 1863 года Полина уехала от всех этих проблем в Париж. Она жила на деньги отца, учила языки, ходила на лекции, вращалась среди русских эмигрантов. Потом появился Сальвадор.
Молодой врач, иностранец, совсем не Достоевский. Полина ждала Федора Михайловича перед их совместной поездкой, но влюбилась в другого. Достоевскому она написала, что он едет поздно: за несколько дней все изменилось.
Письмо не успело. Он приехал и услышал все уже от нее.
Сальвадор вскоре ее бросил. Достоевский уговорил Полину ехать с ним в Италию: переменить место, отвлечься, прийти в себя. Перед отъездом обещал быть ей только "как брат".
Дальше были Баден-Баден, Турин, Рим, Неаполь, гостиницы, разные номера и ночные разговоры. Та самая сцена с раздеванием, дверью и тростью за стенкой была уже не началом романа, а последними неделями связи, в которой оба устали и оба не могли остановиться.
В какой-то момент клятвы не выдерживали. Утром оба ненавидели друг друга за слабость и почти не разговаривали.
Осенью 1863 года Полина вернулась в Париж, Достоевский – в Петербург.
Потом он называл ее "другом вечным". Но в дневнике Полины рядом с ним остались и другие слова. Она писала, что ненавидит его, что больше не может находить счастья в любви, что мужские ласки напоминали ей оскорбления и страдания.
И рядом же появилась другая запись: "Какой он великодушный, благородный. Какой ум, какое сердце". Она не могла вычеркнуть его целиком. Но и простить то, что с ней произошло, тоже не могла.
И все же окончательно они друг друга не отпустили. Уже после тяжелых ссор и расставаний Достоевский писал ей о своих карточных долгах, просил помощи. Полина отвечала. По воспоминаниям современников, она закладывала вещи в ломбард и присылала ему деньги.
В этой связи вообще многое не укладывалось в простую схему "жертва и мучитель". Они могли ненавидеть друг друга, месяцами не видеть, говорить страшные вещи – и все равно снова оказывались связаны.
Она признавалась, что ей нравилось действовать на мужчин. Нравилось видеть, как один взгляд, пауза, медленное раздевание могли выбить человека из равновесия. Потом она злилась на Достоевского за то, что он разбудил в ней эту чувственность, но к тому времени она уже знала свою власть и пользовалась ею.
Позже Суслову называли прототипом едва ли не всех "инфернальных" женщин Достоевского: Настасьи Филипповны из "Идиота", Полины из "Игрока", Катерины Ивановны из "Братьев Карамазовых", Лизы из "Бесов". Конечно, это не значит, что писатель просто переносил живого человека в книгу. Но след Сусловой современники и исследователи искали постоянно.
Особенно болезненно Полина восприняла Настасью Филипповну. В "Идиоте" она увидела не просто знакомые черты характера, а что-то гораздо более неприятное. Достоевский слишком хорошо запомнил ее боль, стыд, злость и унижение после их романа. Полине казалось, что он взял часть ее жизни и перенес на страницы книги.
А вот сестра смогла
После разрыва с Достоевским Полина пыталась учиться, писать, искать дело, но всё расползалось. В Париже она жила на деньги отца. Учила языки, ходила на лекции, смотрела на чужую жизнь и пыталась понять, куда себя деть.
С литературой не сложилось.После расставания с Достоевским она больше не напечатала ничего своего. В 1870 году вышла книга Минье "Жизнь Франклина" в переводе Сусловой. Работу хвалили. По отзывам профессионалов, перевод получился блестящим.
Казалось бы, вот она – возможность зацепиться за дело, которое действительно получается. Но больше к переводам Полина не возвращалась.
Почему – не объяснила. Может, такая работа требовала усидчивости, которой у неё не было. Может, ей хотелось не переводить чужое, а сделать свое.
На фоне Полины сестра Надежда шла своей дорогой совсем иначе.
Надежда Суслова рано выбрала цель. Она хотела стать врачом. Над ней смеялись студенты-медики: женщина со стетоскопом, дама в белом халате – где это видано? Надежда все равно пошла дальше.
Она уехала учиться, защитила в Цюрихе диссертацию, получила диплом и лавровый венок с надписью: "Первой в России женщине – доктору медицины". На защиту съехалась знаменитая европейская профессура. Надежде рукоплескали стоя.
Полина знала об этом.
Родители тоже сравнивали. Надежда смогла. Надежда получила профессию. Надежда стала первой. А Полина за границей, если говорить грубо, в основном тратила отцовские деньги и возвращалась с любовными катастрофами, а не с дипломом.
Этот контраст бил больнее любых сплетен.
У одной сестры была цель, работа, диплом, место в истории. У другой – ум, гордость, красота, много разговоров о пользе и ощущение, что настоящая дорога все время уходит из-под ног.
Откуда взялась Полина
Сестры Сусловы росли в семье, где девочек учили не только красиво сидеть в гостиной. Их отец, Прокофий Суслов, был бывшим крепостным графа Шереметева. Перед женитьбой получил вольную, потом сделал карьеру управляющего и дал дочерям образование, которое для женщин того времени уже само по себе звучало как вызов.
У Полины точной дороги не было с юности.
Она тоже хотела пользы, учебы, работы, смысла. В ее дневнике это выглядело тревожно и расплывчато: надо чему-нибудь выучиться, надо куда-нибудь пойти, надо приносить обществу пользу. Надежда знала: медицина. Полина хотела "вообще".
В то время многие писали. Даже Надежда отнесла небольшой рассказ в "Современник", и его напечатали Чернышевский с Некрасовым. Полина тоже села за повесть "Покуда". Маялась, грызла карандаш, старалась не отстать от сестры.
В 1861 году "Покуда" вышла в журнале "Время", который издавали братья Достоевские. Подписалась она осторожно: "А. С-ва". Для молодой женщины это был серьезный шаг – не просто читать, спорить и ходить на лекции, а появиться в печати.
Но уже тут началась ловушка. Ее текст быстро начали обсуждать не только как литературу. Молодая женщина печаталась в журнале Достоевского – значит, людям сразу хотелось узнать, что там между ними.
Вокруг нее рано появился скандальный шум. Говорили, будто она ходила на демонстрации с красным знаменем, пела "Марсельезу", спорила с полицией.
Однажды немолодой профессор решил сделать ей комплимент: назвал прелестной, сравнил с Афродитой, сказал что-то про то, зачем такой девушке политика и ученость. Потом фамильярно тронул ее по щеке.
Полина дала ему пощечину.
Полина уже тогда умела производить впечатление. Современники вспоминали ее резкой, горячей, с языком не для тихой барышни. При этом внешность работала отдельно от характера: особенно глаза – глубокие, темные, такие, от которых мужчины начинали додумывать лишнее. Сначала она, кажется, еще не понимала, какая у них сила. Потом поняла слишком хорошо.
Четырнадцать учениц и Бланка Кастильская
После заграницы Полина уехала в глушь, в Иваново. Там жили ее родители: отец к тому времени был уволен, почти разорен и доживал на остатки прежних денег.
В Иванове у Сусловой была маленькая низкая комнатка с окнами в сад. Потом Розанов спросил, с кем она там дружила и общалась эти годы.
Она ответила: "Только с Бланкой Кастильской".
Не с соседками, не с местными дамами, не с новыми подругами. С королевой из любимых исторических книг.
Сначала она провалила учительский экзамен. Потом сдала. Получила диплом и открыла в Иваново-Вознесенске "пансион для приходящих девиц" – первое образовательное заведение в селе.
В первый раз за долгое время у нее появилось не чувство, не роман, не мучительный разговор, а дело: уроки, девочки, расписание, разрешение, стол, тетради. Четырнадцать учениц – немного, но для Полины это было не "немного". Это было что-то настоящее.
Через два месяца все закончилось. На урок вошел чиновник из Шуи, представился смотрителем училищ и забрал разрешение на открытие училища. Без объяснений, прямо посреди ее новой жизни.
Это не была история про странную прическу или нелепую придирку к внешности. После выстрела Каракозова в Александра II в 1866 году власти видели неблагонадежность почти везде. А за Сусловой тянулась не пустая сплетня: заграница, Герцен, "Колокол", старые связи, нигилистская репутация, свободные суждения, редкие походы в церковь.
Для нее это было почти как условный срок без суда: ничего прямо не предъявили, но разрешение отобрали, школу закрыли, дело кончилось.
Школа просуществовала всего два месяца.
Лишний человек в юбке
К тридцати годам Суслова сама уже относила себя к разряду разочарованных, почти "лишних людей", как Онегин и Печорин. Она видела фальшь, пошлость, чужую глупость, скуку – и почти ничего не могла с этим сделать.
После заграницы Москва ее добила. Она думала встретить прежних студентов, мировых судей, юристов – людей умных, интересных. А возвращалась из общества в отчаянии и записывала, что мужчины и женщины вокруг "необыкновенно мелочны и пусты". Лучше уж, писала она, читать катехизис Филарета, чем рассуждать с такими знакомыми.
Однажды она сказала почти криком:
"Я научилась отличать высокое от низкого, я вижу все недостатки, все умею критиковать, но у меня нет таланта, который позволяет подняться над этим и переносить пошлость и скуку жизни!"
Она не просто ругалась с людьми и презирала быт. Она правда видела слишком много и точно – и не находила в себе силы сделать из этого что-то равное своим требованиям.
Суслову трудно уложить в привычный для русской литературы женский тип – преданная жена, верная спутница, тихая хранительница дома. Это был другой вариант национального женского характера – независимая, упрямо последовательная, страдающая идеалистка.
Это были 1860-е: Чернышевский, Писарев, разговоры о женском образовании, новые книги, споры о браке, семье, свободной любви, работе для женщин. Молодые люди спорили о том, как жить "по-новому", читали прокламации, мечтали идти "в народ", ломали старые приличия и часто сами не понимали, что поставить на их место.
Для мужчин новая свобода чаще находила хоть какой-то выход: книги, служба, политика, кружки, статьи, споры, ссылка, карьера. У женщин все было жестче. Старую роль жены и тихой барышни они уже презирали, а новая жизнь давалась через скандал: учеба – с боем, профессия – с подозрением, любовь – с условностями и ограничениями.
Три раза в день за одним столом
Полина хотела жить честно, прямо, без притворства. Любить – пока любит. Уходить – когда разлюбила. Работать – если нашла дело. Не улыбаться профессору, который треплет ее по щеке. Не притворяться женой, если брак бесит.
В разговорах это выглядело честно и смело. В жизни за каждый такой жест приходилось платить.
Что такое семейная жизнь, Полина представляла смутно.
Она видела, как жила в Петербурге сестра Надежда, вышедшая замуж за профессора Голубева, и втайне ужасалась. Для Сусловой обычный брак выглядел не уютом, а расписанием, которое кто-то набросил ей на шею.
Почему надо встречаться с мужем три раза в день за едой? Что делать, если неделю болит голова и она не хочет никого видеть? Если на день-два увлечется молодым человеком, почему должна прятаться и притворяться?
Женщина в черном и юный Розанов
Василию Розанову шел двадцать четвертый год. Он только что окончил курс, был молод, беден и, романтичен и амбициозен.
Аполлинарии было сорок с лишним. Она жила в Нижнем у брата; туда же перебрались ее старые родители. Розанов встретил ее в гостях у своей ученицы Аллы Щегловой.
Позже он писал, что Полина "ушибла" его с первого взгляда.
Она была вся в черном, без нарядных женских деталей, со следами былой красоты, как тогда говорили. Розанов увидел не молодую красавицу, а женщину странную, темную, резкую. В его описаниях сразу появились Екатерина Медичи, раскол, "хлыстовская богородица". Впечатление оказалось таким сильным, что потом он вспоминал эту встречу снова и снова.
Прошлое с Достоевским делало Суслову для Розанова почти легендой. Восхищение молодого красивого юноши разбудило в ней то, что после Достоевского и Сальвадора никуда не делось. Она не стала ждать, пока он решится. По пересказу, сама шепнула ему в гостях, чтобы он пришел к ней ночью.
Три года длился их роман. Потом, во время недолгой отлучки Розанова, Суслова написала ему в Москву письмо с предложением расстаться. Он испугался, занял где-то 15 рублей на дорогу и помчался в Нижний объясняться.
После этого объяснения они очень быстро обвенчались. Вскоре переехали в Брянск: Розанова туда направили учительствовать.
Брак, который быстро стал клеткой
Розанов ценил в ней разговоры. Ему нравился её литературный вкус, её резкие суждения, отсутствие привычных дамских ужимок. Но ему хотелось, чтобы она увидела в нем не только молодого мужа, а будущего автора.
Он засел за свой первый большой труд "О понимании". Относился к этой работе серьезно. Ждал от Полины хотя бы уважения.
Она называла его писания "глупостью".
Для него это было больнее, чем простая семейная ссора. Он хотел быть для нее не мальчиком, не "кудрявым юнцом", не очередным увлечением, а человеком мысли. А она ударила ровно туда, где он ждал признания.
Брак быстро стал мучением. Через несколько лет Полина ушла и больше не вернулась.
Розанов потом писал, что после ее отъезда плакал и два месяца не знал, куда себя деть, куда девать каждый час времени. Ей передали его реакцию. По пересказу, она только презрительно вздернула плечами.
Развод, которого она не дала
После разрыва история не закончилась.
У Розанова появилась Варвара Бутягина, верующая женщина, новый дом, дети. Но официально он оставался мужем Сусловой. Развод в Российской империи был не простой формальностью. Нужны были основания, признание вины, церковные процедуры.
Розанову развод был нужен отчаянно. Он тайно обвенчался с Варварой Дмитриевной, и если бы это открылось, ему грозили не только церковные, но и гражданские кары: разлучение с женой, детьми, ссылка на поселение.
Он засылал к Сусловой друзей, адвокатов, просителей. Просил, умолял, пытался решить вопрос через других людей.
Она не соглашалась.
Для него это была катастрофа: новая семья жила под угрозой, дети зависели от старого брака, каждый документ напоминал о женщине, с которой он уже давно не жил.
Для нее это был один из последних рычагов. Мужчина ушел, завел другую жизнь, но бумага оставалась у нее в руках. И она не выпускала.
В какой-то момент к этой истории пытались подключить даже Анну Григорьевну Достоевскую. Получалась почти невозможная связка: вдова Достоевского помогала Розанову освободиться от бывшей любви Достоевского.
Как ее вспоминали
Про Суслову писали резко.
Достоевский называл ее "друг вечный". Розанов, уже после всего, признавался, что в ее характере была "какая-то гениальность темперамента" и что именно это заставляло его, несмотря на мучения, "слепо и робко ее любить".
Но он же называл ее "чертом в юбке", сравнивал с Екатериной Медичи, писал о ней с таким страхом и злостью, будто жил рядом не с женщиной, а с бедствием.
Гиппиус лично Суслову не знала и судила по фотографии, но тоже прошлась жестко: "развалина с глазами сумасшедше-злыми". Дочь Достоевского оставила о ней рассказы, к которым тоже надо относиться осторожно: там было много защиты отцовской легенды и мало желания понять Полину.
Сама Суслова тоже не была невинной жертвой. Она умела мучить. Умела презирать. Умела бить в больное место. Мужчины рядом с ней действительно теряли лицо.
Но в ее бумагах есть фраза, которая выбивается из всех чужих приговоров:
"Бедное сердце! Не выносит грубых прикосновений".
Это написала не каменная фурия из мужских воспоминаний, а женщина, которая сама ощущала себя слишком легко ранимой и при этом почти никого не щадила.
Крым, девочка Саша и последние годы
В старости Суслова оказалась в Крыму. Алушта, Севастополь, другой воздух, другая жизнь. Бывшая нигилистка, которую когда-то считали неблагонадежной, постепенно оказалась рядом с черносотенной средой. Для человека с ее молодостью это был странный поворот, но жизнь у нее редко шла прямо.
В 1900 году, когда ей было около шестидесяти, она взяла на воспитание сиротку Сашу. Видимо, хотела, чтобы дома был кто-то живой и свой: не бывший мужчина, не сестра, с которой отношения давно испортились, не очередной человек из прошлого. Девочка утонула.
Позже вокруг этой истории тоже ходили злые пересуды. Гиппиус передавала версию, будто девочка не выдержала характера Аполлинарии. Для репутации Сусловой это было привычно: если рядом случалась беда, виноватой легко делали ее.
Аполлинария умерла в 1918 году в Крыму. В тот же год там умерла Анна Григорьевна Достоевская. Через год не стало Розанова. Почти одновременно ушли трое из одного старого узла: вдова Достоевского, его бывшая любовь и мужчина, который потом женился на этой бывшей любви.
Финал
Аполлинарию Суслову удобно называть роковой женщиной.
Так проще: красивая, злая, мучила великих мужчин.
Но она сама сказала о себе точнее:
"Я научилась отличать высокое от низкого, я вижу все недостатки, все умею критиковать, но у меня нет таланта, который позволяет подняться над этим и переносить пошлость и скуку жизни!"
Вот это и было страшнее любой легенды. Она слишком рано научилась видеть низкое – и не нашла, чем подняться над ним.
У Аполлинарии получилось стать незабываемой, но не счастливой. Ее помнили через Достоевского, Розанова, чужие романы и собственную невозможность жить проще. У Надежды все вышло иначе: она стала первой женщиной-врачом в России и вошла в историю через профессию не в мечтах, а на деле.