"Когда мы гуляли, люди смотрели ей вслед: рыжие волосы, макияж, огромные карие глаза. Они не знали, кто она, но понимали – женщина необыкновенная", – вспоминал о семидесятилетней Лиле Брик Пьер Берже, друг Ива Сен-Лорана и один из основателей дома Yves Saint Laurent.
Французский фотограф и писатель Франсуа-Мари Банье запомнил не правильную красоту, а глаза, подчёркнутые чёрным карандашом, маленькие тонкие руки, которыми Лиля пользовалась "словно играя гаммы", и голос, похожий на струнный квартет. Внешность Брик можно было разбирать придирчиво, но в движении, разговоре и жестах она собиралась иначе.
Современники часто называли её некрасивой. Большая голова, сутулая спина, тонкие ноги, пугающая улыбка, жёлтые стучащие зубы – всё это звучит не как каприз чужого вкуса, а как список вполне заметных недостатков.
И всё равно это не сработало против неё.
Анна Ахматова сказала ещё ядовитее: "Волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза".
Пришвин записал про неё почти фольклорно: "Ведьмы хороши и у Гоголя, но всё-таки нет у него и ни у кого такой отчётливой ведьмы, как Лиля Брик". Равнодушно о человеке так не пишут.
На беглый взгляд – не красавица. Потом Лиля улыбалась, поднимала огромные карие глаза, обводила их тёмным карандашом Brun или Houbigant, красила губы в винный цвет, брала сигарету, и разговор уже шёл по другим правилам. Мужчины старались ей понравиться. Женщины видели недостатки, но тоже смотрели.
Лиля собирала впечатление по частям: волосы, кожу, губы, руки, платье, запах, свет в комнате, цвет стены за спиной, круг гостей, даже оттенок сигареты. Из этого получалась женщина, про которую спорили всю жизнь: красавица, ведьма, муза, хищница, хозяйка салона, жена, любовница, хранительница архива. Её пытались вычеркнуть из чужой славы и всё равно не смогли.
Девочка, которую назвали в честь любви Гёте
Лилю назвали в честь Лили Шёнеман, возлюбленной Гёте. Девочка получила имя женщины, которая осталась в литературной памяти через любовь большого поэта.
Она родилась в обеспеченной московской еврейской семье. Отец, Урий Каган, был юристом, связанным с австрийским посольством. Дома знали языки, музыку, книги, разговоры. Лиля с детства росла не в бедности и не в провинциальной тесноте. Её учили французскому и немецкому, она занималась музыкой, позже училась на Высших женских курсах, увлекалась математикой, поступила в Московский архитектурный институт, потом уехала в Мюнхен учиться скульптуре.
В 1915 году она брала уроки балета у Александры Доринской, бывшей танцовщицы "Русских сезонов" Дягилева. Балериной Лиля становиться не собиралась, ей было уже двадцать четыре. Ей нужны были не сцена и не профессия, а осанка, пластика, умение красиво двигаться.
Позже она показывала Майе Плисецкой свои молодые фотографии в пачке и на пуантах, явно ожидая восхищения. Плисецкая посмотрела профессиональным глазом и заметила неправильную пятку. Сейчас так же фотографируются в балетной пачке, с мольбертом, на яхте или у рояля не потому, что это профессия, а потому что образ работает.
У Лили балет тоже был скорее частью образа, чем настоящей балетной биографией. Ей было важно не стать балериной, а выглядеть женщиной, которая умеет держать тело, позу и внимание.
С ранними романами в её биографии много тумана. Писали о романе с учителем музыки, об аборте и последующем бесплодии. Но одно видно и без этих подробностей: Лиля рано поняла, что мужское внимание может быть силой, опасностью, валютой и игрой.
Осип, который никуда не ушёл
С Осипом Бриком Лиля познакомилась ещё совсем молодой. Он был старше, умнее, уже входил в круги, где говорили о политике, литературе, новых идеях. За ней он ухаживал долго. В 1912 году Лиля стала его женой.
Обычный брак у них продержался недолго. К 1914 году, по её собственным словам, они "физически расползлись". Формулировка неприятная, зато точная. Супружеская постель закончилась, но союз не распался. Лиля потом писала, что дружба с Осипом стала ещё теснее.
Для всех последующих мужчин это стало проблемой.
Осип не превратился в бывшего мужа, которого можно забыть, убрать из комнаты и закрыть за ним дверь. Он остался главным человеком рядом. Лиля говорила о нём: "Я любила, люблю и буду любить его больше, чем брата, больше, чем мужа, больше чем сына". Не про Маяковского. Про Осипа.
Из-за этого история с Маяковским была такой нервной. Поэт любил Лилю, ждал её, ревновал, писал письма, покупал духи и чулки, а в центре её внутреннего дома всё равно стоял Осип. Не законный супруг для приличия, а человек, без которого она не мыслила свою жизнь.
Осип тоже не был тенью при скандальной жене. В салоне Бриков он работал как ум, редактор, организатор, человек, который понимал литературу и умел говорить с писателями. Даже во время мучительного разрыва Лили с Маяковским Осип почти каждый день приезжал к поэту в его "комнату-лодочку" и обсуждал будущий ЛЕФ (творческое объединение "Левый фронт искусств"). Он был не только мужем Лили и свидетелем романа, но и одним из людей, без которых литературную работу Маяковского трудно представить.
Квартира, где стихи были не украшением
До Маяковского у Бриков уже был свой круг. В петроградской квартире Лили собирались художники, поэты, критики, люди авангарда: Якулов, Альтман, Борис Григорьев, Козлинский, братья Бурлюки, Шкловский, Кузьмин, позже Якобсон, Хлебников, Маяковский. Это была не гостиная с вареньем и разговорами о погоде. Там спорили, читали, показывали, ругались, знакомились, влюблялись, пробовали новое.
Николай Асеев вспоминал эту квартиру как место, где всё было ярким: ткани, голоса, стихи, хозяйка. Лиля не сидела молча рядом с мужем. Она говорила своё, часто неожиданное, и попадала туда, где собеседник уже не мог отделаться общими словами.
В 1915 году в эту квартиру вошёл Маяковский. Причём вошёл не к Лиле. Сначала он был связан с её младшей сестрой Эльзой. Эльза привела его в дом Бриков, и там он прочитал "Облако в штанах".
Лиля потом вспоминала, что сначала он её скорее испугал. Огромный, громкий, напористый, странно одетый. Не ухоженный герой, не удобный поклонник. В нём было слишком много тела, голоса, желания, нажима. Начало их романа она назвала коротко: "Это было нападение".
После чтения "Облака" всё сдвинулось. Маяковский посвятил поэму Лиле. Осип, вместо того чтобы выгнать нового влюблённого из дома, помог издать поэму за свой счёт. В одном из изданий был тираж 1050 экземпляров и посвящение "Тебе, Лиля".
Так в этой истории сразу сошлись три человека. Маяковский – влюблённый поэт. Лиля – женщина, которая стала для него центром. Осип – муж, который не ушёл, а включился в литературную судьбу соперника.
"Брики. Маяковский"
После знакомства Маяковский всё чаще бывал у Бриков. Потом жил рядом с ними, работал с ними, ездил с ними, вошёл в их семейный круг. В 1919 году в Москве они оказались в общем тесном быту: Лиля, Осип, Маяковский и собака Щеник.
Маяковский описывал это почти коммунальной формулой: двенадцать квадратных аршин, четверо – Лиля, Ося, он и Щеник. На двери висела табличка: "Брики. Маяковский". Эта табличка говорит больше длинных объяснений.
Собака Щеник тоже была частью этой странной семьи. Лиля вспоминала, как на даче у реки Учи Маяковский хорошо плавал, но выбирал мелкое место: она плавать не умела, а он боялся, что она утонет. В одной сцене сразу всё домашнее: дача, река, собака, огромный Маяковский и его тревога за женщину, которая в письмах могла держать его на расстоянии.
В 1926 году ситуация перевернулась. Маяковский получил квартиру в Гендриковом переулке и сам прописал туда Лилю и Осипа. Брики переехали к нему, Лиля занялась ремонтом, придумала синюю комнату, фиолетовый абажур и весь тот интерьер, который потом запоминали гости.
В этой квартире не было привычного порядка: муж отдельно, любовник тайно, жена делает вид, что ничего не происходит. У них всё было рядом и почти открыто. Говорили, что правило семьи было таким: днём каждый живёт как хочет, ночью все собираются дома.
Маяковский зависел от её внимания. В письмах мог быть огромным поэтом, а мог становиться почти беспомощным. Он писал, что по мановению её пальчика садится дома реветь два месяца, а по другому мановению срывается и мчится, даже не зная, что она думает. В другой раз униженно бросал: "Если буду совсем тряпка – вытрите мною пыль с вашей лестницы".
В 1922–1923 годах Лиля предложила Маяковскому разойтись на два месяца. Её раздражал надоевший "старенький бытик". Для него эти два месяца стали "добровольной каторгой". Он жил отдельно, ходил под окнами, писал письма, передавал подарки. Среди подарков вспоминают даже птицу в клетке. Лиля выдерживала дистанцию спокойнее, а он превращал разлуку в мучение с расписанием, окнами, записками и ожиданием.
В воспоминаниях о Лиле много жёстких подробностей. Берберова и Шкловский пересказывали истории о сексуальных проблемах Маяковского, Лиле приписывали фразу, что он был для неё "мукой в постели". За легендой про поэта и музу стояли тело, ревность, усталость, несовпадение желаний и много унижения.
Такие письма потом читали как доказательство её жестокости. Но в них видно ещё и другое: Маяковский сам отдавал ей право управлять расстоянием. Лиля не просила его быть тряпкой на лестнице. Он сам приходил к этому образу.
Синяя стена, фиолетовый свет и красные ногти
Ремонт в Гендриковом переулке Маяковский поручил Лиле, и она занялась комнатами не как хозяйка, которая выбирает "поприличнее", а как человек, который точно знает, что должен увидеть гость.
Стены своей комнаты Лиля велела выкрасить в ультрамарин, цвет неразведённой синьки. На таком фоне её белая кожа казалась ещё белее, рыжие волосы – ярче, карие глаза – темнее и горячее. Маяковский в "Хорошо!" писал о её глазах: "круглые да карие, горячие до гари". Этот синий работал не как обои, а как фон для неё самой.
В столовой Лиля обмотала абажур прозрачной фиолетовой тканью. После ужина, когда гости садились играть в карты, лампу опускали низко над столом. Фиолетовый свет падал на её руки: белые, ухоженные, с безупречным красным маникюром. В такой сцене даже карты были уже не главным предметом на столе.
Цвет у Лили работал везде. Рыжие волосы, рыжее платье с фестонами, рыжий котёнок на руках. Потом – фиолетовое платье и фиолетовая сигарета из коробки разноцветных гавайских сигарет, которую Маяковский привёз ей из Мексики. Москва таких сигарет почти не видела, и эффект был рассчитан без промаха: не просто женщина курит, а женщина входит в комнату уже готовой картинкой.
Так она и собирала себя: кожа на синем фоне, руки в фиолетовом свете, губы, сигарета, платье, котёнок, взгляд. Это не была красота "как повезло родиться". Это была работа с цветом, светом и вниманием.
Лицо, которое хотелось снимать и рисовать
Лилю не просто обсуждали за столом. Её снимали, рисовали, тащили на плакаты, в портреты, в фотографии - туда, где человек уже перестаёт быть частным человеком и становится частью времени.
Самый известный пример - Родченко. В 1924 году он сделал её портрет для рекламного плаката "КНИГИ". Та самая Лиля с раскрытым ртом и ладонью у лица: не красавица с открытки, не нежная муза в полутени, а женщина-крик.
Смотри сюда. Читай. Не проходи мимо.
И вот тут особенно хорошо видно, почему разговоры о её "некрасивости" всё время выглядят странно. Правильных черт у неё могло не быть. Зато было лицо, на котором взгляд задерживался сам - без просьбы, без объяснений и без всякой скидки на "музу великого поэта".
Позже её фотографировал Анри Картье-Брессон. Уже не юную Лилю, вокруг которой метался Маяковский, а женщину с длинной, тяжёлой, скандальной биографией. Но камера снова цеплялась не за гладкость лица, а за характер.
С неё писали портреты. Её рисовали художники, снимали фотографы, рассматривали люди, которые вообще-то умели видеть. И каждый раз получалось одно и то же: Лиля не была "красивой женщиной" в простом смысле.
Она была человеком, на которого хотелось смотреть.
И, кажется, именно это бесило больше всего.
"Спасибо за духи и карандашики"
В письмах Лили с Маяковским и Эльзой сохранились косметика, пудра, чулки, ткани, духи, карандаши для глаз. Не общие слова про стиль, а списки покупок.
Маяковскому она писала: "Спасибо за духи и карандашики. Если будешь слать еще, то Parfum Inconnu". В знаменитом списке для его поездки в Европу были карандаши Brun для глаз, карандаши Houbigant для глаз, две коробки пудры Arax.
Эльзу, жившую в Париже, Лиля просила прислать четыре коробки "моей пудры" телесного цвета, три губных карандаша Ritz и румяна Institut de Beauté. В годы романа с Маяковским она делала модный флэпперский макияж: тёмные брови, винные губы сердечком, смоки, глаза, обведённые тёмным карандашом.
Духи тоже были частью её жизни, не случайной покупкой. С семнадцати лет она любила Rue de la Paix от Guerlain. Маяковский привозил ей Houbigant Mon Boudoir и Inconnu. Позже Эльза пришлёт Jicky от Guerlain, а после войны Лиля полюбит Bandit от Robert Piguet – почти мужской запах, резкий и не для скромной дамы.
В записных книжках Маяковского сохранился большой список вещей для Лили: тёмно-синий вязаный костюм, шарф, джемпер, тонкие чулки, застёжки-молнии, два шерстяных платья, одно элегантное эксцентричное платье из креп-жоржета, бусы, перчатки, модные мелочи, носовые платки, сумка, духи Rue de la Paix и Mon Boudoir, пудра Arax, карандаши Brun и Houbigant.
Немецкий издатель Виланд Герцфельде вспоминал, как Маяковский в Берлине серьёзно выбирал для неё дамское бельё, чулки и платочки, диктовал количество, не спрашивал цены и держался так, будто хорошо понимает, что покупает.
В этих списках Маяковский выглядит не памятником, а живым мужчиной, который выбирал бельё, чулки, пудру и карандаши для любимой женщины.
Платье из портьеры и Париж для Ламановой
Лиля любила дорогие вещи, но умела выкручиваться, когда дорогих вещей не было. После Гражданской войны в магазинах плохо было и с тканями, и с нормальной одеждой. В 1921 году она сама придумывала костюмы: сшила платье из узбекской набойки с пуговицами из ракушек, а пальто – из портьеры с бахромой.
Однажды в Пушкино её увидела Надежда Ламанова, знаменитая московская портниха. На Лиле было платье из ситцевых платков. Ламанова пришла в восторг. Лиля привела её к себе на дачу, сняла платье и подарила вместе с идеей.
С Ламановой у неё потом была отдельная связь. Лиля пользовалась её услугами, носила её вещи, а в 1924 году вместе с Эльзой показывала платья Ламановой в Париже на вечерах газеты Ce Soir. Там были русские вышивки, вологодские кружева, кушаки с кистями, шляпы. Для самой Лили Ламанова сделала не только платья, но и головной убор – шапочку-косынку со старинной орнаментированной вставкой.
В 1923 году на Петровке, 12 открылось первое советское "Ателье мод". Среди моделей были Александра Хохлова, Вера Жденеева, Анель Судакевич и Лиля Брик. Для заработка устраивали выездные показы в ресторане "Эрмитаж": манекенщицы сидели за отдельным столиком с эмблемой ателье, заказывали еду, а когда их приглашали танцевать, выходили в зал. Лиля участвовала в таких показах и хорошо танцевала.
Жена Осипа, любовница Маяковского, хозяйка авангардного салона, модель в советском ателье, женщина, которая шьёт пальто из портьеры, просит пудру из Парижа и красит комнату под цвет своей кожи. Такую женщину трудно было не обсуждать.
Романы, которые не разрушали дом
Лиля Брик не была верной женой Осипа в обычном смысле. Верной возлюбленной Маяковского тоже не была. И не особенно притворялась, что живёт по чужим правилам.
Вокруг неё постоянно появлялись мужчины. Одни задерживались на годы, другие проходили коротким, но громким эпизодом. Для большинства людей это уже было бы катастрофой, а у Бриков превращалось в порядок.
Современники потом объясняли это развратом, свободной любовью, холодным расчётом или влиянием модных идей Чернышевского. В быту всё выглядело проще и болезненнее: Лиля могла увлечься, исчезнуть в новом романе, а потом вернуться в тот же дом, к тем же разговорам, письмам, гостям и общему столу.
У Осипа дома была коллекция эротических картинок. По воспоминаниям, он не прятал её в дальний ящик, а показывал молодым людям, студентам, знакомым – спокойно, почти педагогически. Для обычного дома того времени это выглядело бы скандалом. У Бриков такие вещи могли обсуждать за тем же столом, где говорили о стихах, кино и новых книгах.
В 1919 году Лиля, Осип, Маяковский и Роман Якобсон ходили на выставку эротической гравюры. По воспоминанию Якобсона, Маяковский там смущался, а Лиля и Осип спокойно рассматривали и комментировали работы. Одну гравюру купили и подарили Якобсону. Маяковский при всей своей громкости был более стеснительным, чем эта пара, которая давно научилась говорить о теле без краснеющего лица.
Одной из сильных историй стал Николай Пунин. Он был искусствоведом, сотрудником Русского музея, человеком авангардного круга, женатым мужчиной. Связь с Лилей началась ещё в Петрограде, а серьёзной стала весной 1920 года. В дневниках Пунина она появляется не как музейная муза, а как женщина с накрашенными губами, тёмными веками, торжественными глазами и странной смесью наглости и сладости в лице.
С Пуниным у неё вышло не так, как с теми мужчинами, которые сами попадали в её поле и начинали ходить кругами. В какой-то момент он сказал Лиле, что она интересна ему физически, а не как собеседница об искусстве. Лиля ответила коротко: "Не будем видеться" – и повесила трубку.
Но прервал отношения всё-таки Пунин. Для Лили это было непривычно. Она привыкла сама держать расстояние, сама впускать и выталкивать. Здесь мужчина поставил границу первым. По дневниковым записям Пунина видно, что она переживала, говорила о чувстве, плакала из-за него.
Рядом с Пуниным уже была Анна Ахматова. Поэтому ахматовская фраза про Лилю – "Волосы крашеные и на истасканном лице наглые глаза" – звучит не как спокойное мнение великой поэтессы о чужой внешности. Там слишком много личного. Пунин был третьим мужем Ахматовой, а Лиля в его прошлом оставалась женщиной, которую не получалось просто забыть.
Краснощёков, передачи и чужая дочь
Александр Краснощёков был не лёгким салонным увлечением. Революционер, руководитель банка, человек с положением и властью. Из-за него Лиля чуть не ушла от Маяковского.
Когда Краснощёкова арестовали, Лиля не отстранилась и не спряталась за привычным домом Бриков. Она носила передачи, добивалась свиданий, взяла к себе его дочь.
Именно поэтому эта история выбивалась из ряда обычных романов. Здесь была не игра во взгляды на вечере и не красивый флирт вокруг стола. Лиля принимала на себя часть чужой беды - ездила, хлопотала, ждала, участвовала.
В списках её увлечений и романов встречаются разные имена: Лев Кулешов, Всеволод Пудовкин, Асаф Мессерер, Юсуп Абдрахманов, Фернан Леже, Тынянов. Не каждая линия была большим романом, но для репутации Лили важен сам масштаб: вокруг неё постоянно были мужчины из искусства, политики, армии, кино.
Renault, который был не игрушкой
В конце 1920-х Лиля захотела автомобиль. Не просто прокатиться рядом с мужчиной, а водить самой.
Толчком стали поездки по Москве с Львом Кулешовым на его спортивном Ford. С Маяковским сначала обсуждали Ford, но остановились на Renault. 10 ноября 1928 года Маяковский телеграфировал Лиле, что покупает машину: серая, 6 сил, 4 цилиндра, с чёрным верхом и чёрными крыльями.
Это был Renault NN, 6CV, 4-цилиндровый. Автомобиль обошёлся примерно в 20 тысяч франков – около полутора тысяч советских рублей по тогдашнему курсу. Средняя московская зарплата в конце 1920-х была около 90 рублей в месяц. Значит, сама машина стоила примерно 16–17 московских месячных зарплат или почти два года зарплаты промышленного рабочего.
Но главное было не купить машину.
Главным было её содержать.
В Москве конца 1920-х автомобиль был примерно как небольшая яхта сегодня. Саму яхту ещё можно приобрести, а дальше начинается другая жизнь: стоянка, обслуживание, ремонт, расходники, человек, который во всём этом разбирается.
Для Renault наняли специального человека. Он следил за машиной, помогал Лиле осваивать вождение, выполнял обязанности шофёра и получал около 350 рублей в месяц. Для сравнения: средняя московская зарплата тогда была около 90 рублей. Один только человек при автомобиле обходился почти в четыре средние зарплаты ежемесячно.
Бензин, обслуживание, детали, гараж – всё это тоже требовало денег и связей. Поэтому Renault Лили был не просто красивой игрушкой и не капризом богатой женщины. Это был предмет роскоши, который тянул за собой целый образ жизни.
В одном из писем фигурируют очень конкретные пожелания: предохранители спереди и сзади, добавочный инжектор сбоку, электрическая прочищалка переднего стекла, задний фонарь с надписью "стоп". В письме не каприз, а техническое задание.
Лиля окончила курсы и получила право водить автомобиль. Для машины специально сшила платье и костюм, выписала из Парижа шапочку и перчатки, читала автомобильные журналы, знакомилась с автолюбителями. Позже вспоминала, что, кажется, была единственной москвичкой за рулём, кроме жены французского посла.
С машиной ходила и неприятная история: будто Лиля сбила девочку, а дело замяли. Про неё охотно верили в плохое.
Она снимала кино и одевала актрис
Кино у Лили тоже было не украшением к роману с Маяковским. В 1918 году они вместе снимались в "Закованной фильмой". Лиля играла балерину, сошедшую с экрана, Маяковский – художника, который в неё влюбляется. Сценарий он написал специально под них двоих, по её просьбе. Это был почти их личный миф на плёнке: он смотрит на женщину как на чудо, она появляется перед ним в образе недостижимой балерины. Почти вся плёнка потом погибла на студии, остались только фрагменты.
Позже Лиля работала уже не только как актриса. В 1929 году вместе с Виталием Жемчужным она написала сценарий фильма "Стеклянный глаз". Сама монтировала ленту. Костюмы для Вероники Полонской, которая играла в фильме, подбирала из собственного гардероба.
Это очень живая деталь: актриса снимается в кино в Лилиных вещах, а после съёмок Михаил Яншин приносит одежду обратно Лиле в узелке.
"Стеклянный глаз" особенно интересен ещё и потому, что Вероника Полонская позже стала последней женщиной, видевшей Маяковского живым. В биографии Лили люди постоянно переходили из одной комнаты в другую: сегодня актриса носила её платье, завтра оказывалась в чужой предсмертной истории.
После "Стеклянного глаза" Лиля написала сценарий "Любовь и долг, или Кармен". Маяковский хотел сыграть там апаша и подключить друзей, но Главрепертком запретил сценарий без права доработки.
Лиля переводила, писала сценарии, монтировала, подбирала костюмы, участвовала в съёмках, занималась архивом, организовывала издания. Её имя осталось главным образом рядом с Маяковским. Но если смотреть по действиям, она постоянно что-то делала руками, связями, вкусом, временем.
Салон, чекисты и чужая ненависть
Рядом с Бриками всегда ходили слухи о спецслужбах. Их дом был слишком открыт для людей из разных миров: литераторы, художники, критики, чиновники, люди с опасными связями. Ахматова говорила про салон Бриков резко: литература была отменена, остался один салон Бриков, где писатели встречались с чекистами.
Эта фраза не доказывает, что Лиля была агентом. Но она показывает, как салон воспринимался частью современников. Там видели не только стихи, но и власть. Не только разговоры, но и риск.
Позже появились разговоры об удостоверении ГПУ № 24541. В перестроечные годы писали, что такое удостоверение было найдено, но объяснения расходились. Одни видели в этом подтверждение связи со спецслужбами, другие считали, что документ мог быть нужен для ускорения загранпаспорта. Вокруг неё десятилетиями ходили такие слухи, и это тоже стало частью её биографии.
Были и эпиграммы, и злые прозвища. В пересказах её называли "злым гением пролетарского поэта", "советской ведьмой", "тифозной вошью советской поэзии". Пришвин записал про неё свою "отчётливую ведьму". Это не биографические факты, а факты репутации. Её не просто осуждали. Её боялись и ненавидели с удовольствием.
Лиля жила с мужем и любовником, заводила романы, принимала подарки, ездила за границу, водила машину, красилась, носила модные вещи, разговаривала с чекистами, держала возле себя поэта, а потом получила часть прав на его наследие. Для нормальной советской морали она была слишком заметной и слишком плохо укладывалась в приличную биографию.
Яковлева и конец любовной власти
Татьяна Яковлева была опасна для Лили не красотой и не молодостью. Опасно было другое: с ней Маяковский мог выйти из их системы.
По слухам, когда из Парижа пришла новость, что Яковлева собирается замуж, Лиля передала Маяковскому письмо так, будто это пишет сама Татьяна. Не просто "он узнал". Ему это будто бы подали чужими руками, но из Лилиного дома.
Доказать это как железный факт трудно. Но сама версия очень точно легла на репутацию Лили: женщина, которая привыкла управлять расстоянием, письмами, ожиданием и чужой зависимостью.
И даже предсмертное письмо Маяковского потом не раз вызывало споры. Говорили, что оно могло быть не прощальным, а обычной запиской, которую после смерти прочитали как завещание. Были и более жёсткие версии - вплоть до разговоров о подделке.
Но для Лили главное было не это.
После смерти Маяковского она стала не просто женщиной из его жизни. Она стала хранительницей, распорядительницей, спорной наследницей. И теперь её обвиняли уже не только в том, как она любила, но и в том, как после его смерти распоряжалась его памятью.
После смерти Маяковского началась борьба за его память
После смерти Маяковского началась новая часть её биографии: архив, письма, права на наследие, издания, музей, конфликты с родными поэта и новые обвинения.
Права на наследие разделили: половина досталась Лиле, половина – матери и сёстрам Маяковского. На бумаге это выглядело юридическим делом. В реальности речь шла о том, кто будет распоряжаться именем поэта и что именно увидят читатели.
Лиля занялась архивом всерьёз. Добивалась изданий, собирала документы, переписку, рукописи, следила за публикациями. Это не отменяло раздражения вокруг неё. Чем больше она участвовала в судьбе Маяковского после его смерти, тем сильнее её обвиняли.
Шкловский язвил про Бриков: "Варят клей из покойника". Фраза жестокая, но точная по интонации. Так часть современников видела их работу с наследием: не как сохранение архива, а как использование мёртвого поэта.
Переписка только усилила обвинения против Лили. Его письма были длинными, нервными, униженными. Её ответы выглядели суше. Этого хватило, чтобы потомки быстро собрали удобный приговор: он горел, она принимала.
Письмо Сталину
Несколько лет Лиля пыталась сдвинуть дело обычными способами: издания, архив, музей, память о Маяковском. Но в советской системе такие вещи часто решались не снизу, а одним движением сверху.
Она написала Сталину.
В письме была важная фраза: после шести лет работы по сохранению наследия Маяковского она обращается напрямую к нему. Это не был каприз женщины, которая решила напомнить о себе. За письмом стояли годы хлопот, изданий, переговоров и раздражения от того, что поэта начинают забывать или печатать плохо.
Ход сработал. После сталинской резолюции дело резко пошло вверх: издания, музеи, официальный статус, школьные программы. Лиля сделала то, что в советской системе часто решало больше любых литературных споров - достучалась до самого верха.
Лилю можно не любить, можно считать жёсткой, расчётливой, властной, но именно она сделала ход, после которого Маяковского начали поднимать на государственный уровень. Люди, которые потом пытались убрать её из его биографии, пользовались результатом её письма.
Примаков: другой круг и другая опасность
После Маяковского в жизни Лили появился Виталий Примаков. Он был не поэтом и не художником, а военным: герой Гражданской войны, командир, человек совершенно другого круга. Лиля вышла за него замуж и на несколько лет оказалась в среде, где были гарнизоны, переезды, командировки, армейская дисциплина и политический риск.
Под новую жизнь она снова подстроила образ и привычки. В эти годы Лиля научилась стрелять и ездить верхом. В письме Осипу от 19 мая 1932 года она писала, что каждый день стреляет из нагана; последний результат – 42 очка из 50 на двадцать пять метров.
Вчера – пудра Arax, карандаши Houbigant, фиолетовый абажур и танцы под пластинки. Теперь – наган, стрельбище, верховая езда, жизнь с военным. Лиля не растворялась в чужой роли, но быстро понимала, какие правила у нового мира.
Примакова арестовали в годы Большого террора и расстреляли. Для Лили это был не просто конец брака, а ещё одна потеря, после которой личная жизнь снова смешалась с историей, властью и страхом.
После Маяковского и Примакова связь Лили с Осипом не исчезла. Мужчины могли быть любимыми, желанными, важными, но его место не освобождалось.
Когда Осип умер в 1945 году, Лиля пережила это как страшный внутренний удар. Ей приписывают фразу: после смерти Маяковского "это умер он", после смерти Оси – "умерла я". Даже если эту фразу пересказывали по-разному, она точно передаёт устройство её жизни.
Катанян и поздний дом
Третьим мужем Лили стал Василий Катанян. Роман начался, когда у него была жена и сын, и эта история тоже не добавила Лиле хорошей репутации. Семья Катаняна распалась, а Лиля получила ещё один повод для чужого осуждения.
Но с Катаняном она прожила около сорока лет. Через его дневники и воспоминания видна поздняя Лиля: дом, гости, письма, поездки, одежда, косметика, разговоры, привычка держать себя.
У неё дома стоял станок для лепки. В квартире были кубистические портреты, африканские картинки, старинная керамика, расшитые коврики, фикусы, самодельные занавески из лоскутков, керосиновые лампы. Это был не музейный уголок при поэте, а обжитой дом женщины с собственным вкусом.
Через этот дом проходили люди другого поколения: Майя Плисецкая, Родион Щедрин, Юрий Любимов, Андрей Миронов, Мстислав Ростропович, Татьяна Самойлова, Микаэл Таривердиев. Плисецкая и Щедрин познакомились именно у Лили. Старый салон сменил состав, но продолжал работать.
В позднем кругу Лили был и Сергей Параджанов – режиссёр "Теней забытых предков", человек с репутацией гения, скандалиста и театрального безумца в быту. Он присылал ей подарки в своём духе: блюдо из индейки, платье в крестьянском стиле, сделанный им кавказский пояс. Рядом с Плисецкой, Щедриным и Любимовым появлялась не только официальная слава, но и странная, щедрая, театральная энергия Параджанова.
Париж, Сен-Лоран и зелёная шубка Dior
В 1975 году в Шереметьево Лилю заметил Ив Сен-Лоран. Ей было уже за восемьдесят. На ней была зелёная норковая шубка Dior, подарок Полины Рокфеллер. Рядом оказался Пьер Берже, он узнал Лилю и познакомил её с модельером.
Так началась поздняя дружба, которую трудно придумать специально. Сен-Лоран приглашал Лилю и Катаняна на показы, ходил с ней на выставки, присылал письма и рисунки. После одной встречи сделал по памяти три её портрета.
На выставке Ван Донгена он принёс ей стул, потому что ей уже было тяжело стоять. Деталь небольшая, но точная: не абстрактное поклонение "легенде авангарда", а конкретный жест к пожилой женщине, с которой ему было интересно.
Сен-Лоран считался с её мнением. Однажды Лиля пошутила про плетёную мебель в виде овец и баранов, а он после этого купил весь комплект себе домой. Его мопсу она придумала имя Мужик. Потом у Сен-Лорана были Мужик №2 и Мужик №3.
В 1976 году её парижский дневник был плотным: Maxim’s, японская труппа, фильм Висконти, выставка современной живописи, показ Сен-Лорана, труппа Марты Грэм, обед с Жюльетт Греко, Франсуазой Саган, Жанной Моро. Лиле уже давно не двадцать и не сорок, но круг опять живой, дорогой, блестящий.
Сен-Лоран дарил ей бижутерию и косметику. Передавал вещи: фиолетовые бархатные брюки, синий с серебром казакин, блузы с рукавами-буфами, высокие браслеты, пояса из перьев. Он говорил, что Лиля никогда не произносила банальностей, имела свой взгляд на всё и с ней можно было говорить откровенно.
Причёски, пудра и возраст
Лиля не отказалась от своего образа и в старости. Красила губы, рисовала брови, придумывала причёски, обсуждала фасоны, ткани, обувь и косметику. Это не было жалкой попыткой "молодиться". Скорее привычкой всю жизнь держать форму, цвет, линию, впечатление.
В одном из писем 1966 года она подробно объясняла Эльзе новую причёску: часть волос заплетена в косу, часть сделана петлёй поверх косы, всё закреплено большой кожаной английской булавкой. У Полины Рокфеллер она подсмотрела способ носить косу и шаль так, чтобы, как они шутили, "сбросить возраст".
Ещё в 1947 году Лиля писала Эльзе: "Хожу во всем твоем – с ног до головы. Я теперь самая элегантная женщина в Москве!" После войны, после смерти Осипа, после всех потерь она всё равно пишет о вещах живо, с интересом, почти с девичьим азартом.
Лиля внимательно относилась к лицу, рукам, волосам, запаху, ткани, свету. Не потому что была пустой. Потому что понимала, как и на что люди смотрят.
Последний штрих
После перелома шейки бедра Лиля поняла, что прежней подвижности уже не будет. Для женщины, которая всю жизнь следила за походкой, руками, лицом, одеждой, машиной, танцами, телом, это было не просто медицинской проблемой.
Она оставила записку с просьбой никого не винить и приняла нембутал.
Перед кремацией её причесали, сделали макияж, маникюр, обули в золотые сандалии и надушили Opium – духами, которые ей подарил Сен-Лоран. Катанян записал это в дневнике. Последний вид Лили тоже был собран.
Прах развеяли в подмосковном поле. Позже туда привезли большой валун и выбили буквы "Л.Ю.Б." – как на кольце Маяковского, где эти буквы складывались в бесконечное "люблю".
В СССР на её смерть откликнулась только "Литературная газета" маленьким некрологом. За границей писали гораздо больше. Дома её слишком долго не знали, куда поставить – к Маяковскому, к скандалу, к авангарду, к свободной любви, к слухам о чекистах или к истории моды.
Почему она осталась
Лилю Брик легко не любить. Чужие мужья, романы, холодные письма, жизнь втроём, власть над Маяковским, наследие, слухи, жёсткий характер – поводов хватает.
Но вычеркнуть её невозможно.
Слишком много осталось следов: синяя комната, фиолетовый абажур, списки косметики, Renault, табличка "Брики. Маяковский", письмо Сталину, Полонская в её костюмах, Плисецкая у неё дома, Сен-Лоран с мопсом по имени Мужик, Opium перед кремацией.
Её можно считать ведьмой, хищницей, умной хозяйкой салона, женщиной с плохим характером или редкой силой притяжения.
Одно видно по фактам: Лиля не стояла рядом с чужой жизнью. Она в неё вмешивалась.
Поэтому её до сих пор обсуждают не как "любимую женщину поэта", а как человека, которого невозможно убрать из истории Маяковского без дыр.