А лето шло своим чередом. И цвела в июне картошка у всех дружно, и были тогда эти цветы красивей всех садовых цветов мира. И земля в ту светлую пору была счастлива вместе с ними. Земля тоже наслаждалась вспаханностью, сытностью и послевоенной тишиной.
И сейчас все готовились ее копать.
Голодное время отступало.
Денег стало чуть больше, хоть, по-прежнему, не хватало. Галя начала получать пособие, как жена офицера. Снизили в магазинах цены, но очереди только выросли.
Выручала Лида Веденеева – частенько брала продукты и на нее. Работала она по сменам, все успевала.
Нет-нет, да и удавалось Гале побаловать детей петушками.
Подружились они с Лидией как-то сразу, хоть и возраст разный, хоть и жили на разных улицах. Обе тихие, неболтливые. Сразу поняли, что похожи чем-то.
Лида привязалась к Димке, видно напоминал он ей погибших сынов.
А Галя ощущала себя счастливой и немного виноватой перед Лидией. Вот они, ее дети – рядом. И всё потихоньку налаживается, ширится мирное время. А вот Лиде сыновей своих не вернуть. Лидия показывала Гале их последние письма, все также грустила, обвязывалась платком.
Иногда в поле, когда окучивали они рядки, Лида вдруг останавливалась и долго смотрела вокруг потускневшими, какими-то не по возрасту старыми глазами.
А Галя, заручившись однажды поддержкой военного окружного штаба, получив сообщение о героической гибели мужа, изменилась – выше подняла голову.
В доме летом говорили о сооружении в бараке подвалов для хранения картошки. Подвал там был – перегородить только, двери соорудить. На это разрешение надо. А потом этот вопрос как-то забылся, застрял в бюрократических дебрях.
Пошла Галя с делегацией в исполком.
– И Вы тут? Может опять в Свердловск пожалуетесь? Давайте, чего уж..., – узнал ее Заречный, тот, что решал вопрос с ее наделом.
Галина покраснела. Видать, здорово им досталось тогда, раз вспоминает.
Но ходили они не зря – с подвалами им помогли. Теперь было где хранить картошку.
***
На месте испанского коврика в комнате их теперь висел плакат "Слава советскому народу". Она откладывала деньги на зимнее пальто Надюшке, мечтала об абажуре с бахромой. Но главное сейчас – урожай картошки. Вот-вот можно было и копать.
– Мам, а у Таньки Маркеловой всю картошку украли ночью, – прибежала с улицы Надя.
– Да ты что!
– Ага. Она говорит, мамка волком воет.
Это было действительно большим горем. Только посочувствовать можно.
Оттого ль, что воровство усилилось, оттого ль, что картошке вот-вот быть, дежурства их вдруг нарушились. Многие охраняли свои наделы сами. Решили и они с Веденеевыми чередоваться – дать картошке еще несколько дней порасти.
Соорудил дядя Гриша скамейку меж их наделами, там и коротали ночи по очереди. Было уже не страшно и Галине – в поле была она не одна. По бокам поля горели костры, перекрикивались, прохаживались люди – свою картошку стерегли все.
Галина то сидела, то разминала ноги. Пахло сухой землей и увядающей ботвой. Крахмалистый запах картошки смешивался с запахом костров. А кто-то там картошку уж и запекал, и от этого аромата разливалась на душе радость.
Галя любила смотреть на звездное небо, искала млечный путь. А иногда взгляд ловил звезды падающие. Под ногами — рыхлая, уже отдавшая дневное тепло земля, местами сухая и комковатая. А в ней -- своя уже опробованная сладкая разваристая картошка.
Это ли не счастье и уверенность в завтрашнем дне?
И вот однажды такой ночью Галина вдруг ощутила странный озноб, но не от холода, а от чьего-то затаенного взгляда. Она встала, оглядела поле, не обнаружив никого, заставила себя снова присесть. И все же неприятное чувство, что за ей подсматривают сделалось еще сильнее. Она шарила глазами по кустам, и показалось ей, что кусты дрогнули.
Огляделась. Соседи далековато. Она нащупала рукой камень, подняла его, но с места не сдвинулась. Потом камень опустила. Глупости, показалось, наверное. Но решила пройти по наделу Веденеевых и своему. Уж больно темна была ночь.
Все нормально, тихо. И вдруг услышала она – как будто кошка мяукает. И куст шевельнулся. Не дойдя до кустов Галя замерла, с приостановившимся дыханием прислушалась. Казалось, слышит свое сердце, учащенно забившееся от догадки.
Этот звук был очень знаком... Она стремительно шагнула к кустам: на серой подстилочке лежал кокон в лоскутном одеяле, перевязанный синим платком. Платок этот не узнать было нельзя.
"Нюра!" – пронеслось в голове.
Галя огляделась. Но где уж в кромешной тьме кого-то разглядеть. И все равно казалось, что кто-то на нее смотрит. Галя быстро наклонилась, взяла ребенка и направилась со своей находкой к кострам. Младенец, пригревшийся у нее на руках, сразу замолчал, пошевеливался теплым, мяконьким комочком.
О встрече той ночью с Нюрой она не рассказывала никому, даже Веденеевым. Но теперь... Впрочем, и теперь никому о той встрече она ни сказала. А вот найденного ребенка показала всем. Забрала его до утра к себе женщина из их дома – дочь ее как раз кормила грудью свое дитя.
А Галя, когда все поняла, побежала к Лиде. Побежала, как будто в голове срослись все осколки, разложилось все по нужным полочкам.
Распахнула дверь без стука, стянула на ходу платок. Лиде о Нюре все и рассказала. Говорила быстро и немного сумбурно.
– Понятно же. Чтобы выжил, оставила, – кивнула Лидия, – Доброту твою почуяла она.
– Лид, знаешь ведь, своих бы потянуть мне... Лид...
Глаза Лидии задумчивые:
– Да-а. Это точно. Мне б его...
– Так а я чего тут? Чего бежала-то? – обрадовалась Галина.
Лидия сфокусировалась на ее лице.
– Ты о чем это?
– О том, Лид. О том самом...
Лидия перевела глаза на портрет сыновей, замотала головой.
– Не-е... Да и кто даст-то?
– А хочешь?
Лидия замерла на несколько секунд, смотрела на нее, не отрываясь, а потом вдруг подняла голову верх, повела ею туда-обратно, в глазах ее встали слезы, она завыла как-то низко и гортанно. Она как будто выходила из замороженного своего оцепеневшего состояния.
А потом плакала на плече у Гали.
– Как не хотеть-то? Как? Так ить он же сын переселенцев ссыльных, получается. Не даду-ут.
– А кто знает-то? Кто? Только ты да я. Она чего и оставила. Понимала, что на работы их погонят, что виноватые. Но я его в картошке нашла. Вот и все, что о нем известно. Спасала она его. Как могла, так и спасала. Видела она меня, Лид.
– Видела?
– Видела. А я чуяла ее.
– Чуяла?
– Да. А мы к Урсулову поедем, если не дадут. Пусть только попробуют...
– Ох, больно смелая ты, Галка!
А утром о найденном в картошке мальчике уж знали все.
Приехала медсестра из ближайшего роддома, забрали его туда.
***
– Не знаю. Не уверена. Не выяснено дело. Следствие будет, наверное. Ищут мать.
В исполкоме встретили Галю холодно. Женщина, к которой направили ее, и говорила, как отмахивалась.
Тогда Галя пошла к Заречному.
– А я звонить буду. Опять поеду к полковнику Урсулову. Так и знайте.
– Одни угрозы слышу со всех сторон! – нервничал тот.
– Да. Тем более там и Жуков сейчас. Поеду, чего уж, – вздыхала Галя.
Ехать очень не хотелось, она пугала, но он неприятностей не хотел. Если уж из-за клочка земли отправилась девка на такую даль, так ради ребенка и впрямь соберется.
А ему-то что? Пусть забирают.
Он поднял трубку, позвонил, поручил кому-то разобраться. Дело сдвинулось.
Время шло. Пришла пора копать картошку. Все ждали урожай, и он порадовал. К Гале подходили, спрашивали, что за сорт. А она не знала, что за сорт.
– Это мне от Уральского военного округа картошку за мужа предоставили. Его ведь убило. Ответ тогда пришел. Их разведрота на мину немецкую напоролась. Но задание они выполнили, на обратном пути погибли.
Возили выкопанную картошку на взятом в долг велосипеде, перекинув мешок через раму. В гору, через колдобины и лужи. Велосипед удержать было нелегко. Тяжко, но свое же... Возили.
"Держитесь. Нам с Вами надо продержаться" – вспоминала слова подполковника Урсулова, когда ныла спина и не хватало сил.
Однажды упали они с дядей Гришей через велосипед этот, повалилась Галя на него смешно, а Лида принялась хохотать. За нею и Надя с Димкой.
Не узнавала Галина Лидию – ожила, стала смешливой. Ездили они с мужем в роддом, смотрели мальчика. Ждали, когда отдадут им.
А Галя любовалась уродившейся картошкой. Крупная картошка, круглая. И казалось ей, что и правда – за Витю ей она дана. Вот такая.
И ничего, что спина ноет и не сгибается, ничего, что руки все лето крючились, были темными, а под ногтями черными. Ничего. Все равно – за Витю.
А Веденеевым надел за сыновей погибших еще и ребенка подарил. Счастье? Да, счастье.
Но и о Нюрином горе думалось. О горе материнском. Откуда-то издалека донеслась мысль: "А ведь жизнь не погибла, нет. Что там с Нюрой будет, Бог знает, но остался росточек – сынок. " Посадила" она его в межу картофельную. Посадила с надеждой на будущее. Чтоб остался в живых, чтоб не дать умереть ему".
Галя перебирала и спускала картошку в подвал аккуратно, распределяла вдумчиво. И Надя ей помогала.
– Проживем, Вить. Своя теперь у нас земля. Благодаря тебе. Проживем, – шептали губы и пошатнувшиеся за голодные годы нервы.
С картошкой-то как не прожить. Да и мальчик, в поле найденный – не иначе как добрый знак.
И через пару недель мальчик был у Веденеевых. Ожили оба, помолодели, уж не обвязывала Лида голову платком по-старушечьи.
***
Галина накупала детей, смыла со всех полевую пыль, лежала вместе с Надей в постели.
– Мам, а у тети Лиды и дяди Гриши совсем глаза веселые стали.
– Так ведь сынок у них теперь.
– Мам, а он ... он точно не погибнет, как те? Войны не будет больше?
– Не будет, Надь. Он живым останется.
– А мама его где настоящая? Умерла?
– Мама? Нет, наверное. Просто нечем ей его кормить. Тяжело ей.
– А нам легче?
– Конечно. С картошкой-то...
– Мам, а мы когда-нибудь коврик на стену опять купим? – смотрела на голые стены Надюшка.
– Купим, Надь, – Галя верила, – Но в этом году пальто тебе надо. Вон как выросла.
– Мам, мам, я когда вырасту, сто мешков картошки и сто тыщ пальтов тебе куплю. Честно-честно.
– Купишь-купишь. Только зачем мне сто тыщ пальто? Мне и одного достаточно. Лишь бы вы были сытые. Я бы вот лучше тачку купила под картошку. Удобная штука, Надь... Как думаешь?
Но Надюшка уже спала.
Так и уснула с мечтой о картошке и тысячах пальто для мамы.
***
🙏🙏🙏
Единственная форма любви, в которую я верю, — это любовь матери к ребенку / Карл Лагерфельд/
Друзья, от души благодарю за прочтение, лайки и донаты!
Пишу для вас ...