Приехала Галя домой рано утром на рабочем поезде. Дети еще спали. Пришлось стучать. Надюшка моргала голубыми своими глазами, и глаза эти спрашивали.
– Все хорошо, Надь, – улыбалась Галя, – А вы тут как без меня?
Дети справились. Надюшка жаловалась на непослушного брата, а Галя слушала и улыбалась.
Сегодня же пойдет она в исполком. Сегодня же.
Но идти никуда не пришлось. В восемь утра в комнату постучали.
Галя, уже одетая в пальто, открыла дверь. На пороге солидный мужчина в черном пальто. Контрастом к образу – высокие резиновые сапоги.
– Васильцова Галина Борисовна?
– Да, а...
– Вам участок предоставили. Надо будет нам пройти в поле.
– Но я в садик, я..., – она немного растерялась, но тут же нашлась Надя.
– Я отведу его, мам.
– Ты же опоздаешь тогда, – развела руками Галя.
– Ничего. Марь Петровна простит, – деловито брала на себя брата Надя.
– Ой, у меня же бумага есть, – вспомнила.
Он равнодушно взглянул на бумагу и сказал, что и у них такая же есть.
– И еще вам продовольственный пай "литерный" положен и денежное пособие. Вы чего напрямую к нам не пришли? – спросил полуобиженно, – Сегодня все оформим, а завтра приходите. Скажете – к Заречному.
Но в поле он был уже весел и щедр.
– И садочной картошкой обеспечим. Не покупайте. И по всем вопросам лучше к нам. Куда Вас понесло?
Вечером они втроем уже копали надел. Вернее вдвоем с Надей. Димка бегал рядом. Галя копала и копала. А Надя смотрела на маму, на ее красное от пота лицо, на ее упрямое желание сделать больше. Мама была уставшая, но радостная. Она отваливала один за другим тяжелые пласты. Иногда за лопату бралась Надя, Галя стряхивала руки, смотрела на старания дочки с усталой улыбкой.
И даже Димка, как будто понял вдруг, как важен для них этот кусок земли.
Галя разгибалась, держась за спину, смотрела на таких же копающих, как она сама, и была счастлива. Ушли они оттуда уж когда стемнело.
И на следующий день после работы были тут опять. Надо... надо успеть перекопать все, несмотря на бумагу.
Они брали с собой перекус, бутылку с чаем, ужинали прямо там, в поле. И Надя старалась, что было сил. Потому что сейчас о картошке говорили все. Это было событием года.
Говорили о ней на улице, на скамейках, на работе и в школе. Надюшка показывала свои мозоли и девчонки завидовали ей. Надел – почти богатство. Надел – значит не страшен голод. Надел – это своя земля!
А потом резали картошку на посадку. Кто-то сажал очистками, а они даже вырезанными глазками. Часть картошки варили и ели.
Соседями их по наделу стали Веденеевы. Дядя Гриша, работник станции, с войны вернулся без кисти на левой руке. И все равно как-то "пахал" землю – смастерил себе ременное приспособление к лопате.
– Ох, не понимаю, как у него так ловко получается, – смотрела вслед лихому копателю Галина, говорила с его женой – Лидой.
– Говорит за себя и сынов теперь, – вздыхала Лидия, поправляя низко повязанный платок.
Была она ещё довольно молодой, но превратила себя в старуху, повязываясь низко, носила длинные юбки, ходила согнувшись. Очень горевала она по погибшим детям – два сына с фронта не вернулись.
– Феденька у нас добрый такой был, жалостливый. А Васька – с мотором. Надел бы этот за пару б часов перепахали. Сынки-и мои ...
Дядя Гриша говорил, что до войны жёнка смешливая была. Верилось в это с трудом – только боль в глазах соседки.
***
***
Они все ждали дождя, окучивали, пололи, таскали воду с реки. Общее дело сплачивало.
А урожай еще сберечь надо было. Чуть картошка подросла, началось воровство. И воровство это процветало.
Они всем миром организовали дежурство. Дежурили по двое. И Галя тоже ходила дежурить. Одних женщин не пускали. В пары ей попал как раз дядя Гриша. Мужчинам дежурить приходилось чаще, просто потому, что одиноких женщин было больше.
– Тута я прикорну, буднешь через пару часов, коли тихо, – попросил он, пристраиваясь на сено под навес рядом с полем.
Галина соглашалась. С дежурства он. Хоть и спит, но все-таки, когда мужчина рядом, не столь страшно.
Очень быстро темнело. У черной стены дальнего леса сгустился мрак. Но вскоре взошла луна, стало светлее.
Галя ходила по тянущейся пыльной дороге меж наделов, вглядываясь в темноту, зевала. В пепельно- белом свете луны возле ног разгляделся туман, становилось зябко. Галя сняла с пояса пуховый платок, повязала на голову. Дело к осени – холодные ночи.
Опираясь на палку-дубинку, она потихоньку ушла на другой край поля. Пели цикады, шелестела на ветру ботва, нет-нет, да слышала Галя мышиные шорохи. Вроде, тихо. Пора было будить дядю Гришу, но поняла она, что сама все равно не уснет, да и он – с дежурства. Решила не спешить.
И вдруг показалось ей, что услышала она посторонний звук. Не ночной природный, а особенный – человеческий, какой-то механический.
Замерла, вгляделась внимательней, и определенно увидела тень на фоне кустов. Но вот вор ли это? Подошла чуть ближе, и показалось Гале, что это собака.
Она напряглась, пошла было за дядей Гришей, но вернулась. Если вор, то пока ходит она, уж успеет воришка накопать много – идти ей далече, а если собака, так и вовсе – чего бежать-то?
Галя подняла дубинку, медленно пошла к кустам. Точно собака. Только что тут надо-то ей?
– Э! – крикнула она.
И тут "собака" выросла. Метрах в пяти от Гали стояла женщина. Одной рукой она придерживала тяжелые полы юбки. Ясно – туда и складывала она накопанную картошку. Лопаты у нее не было, в руке – какой-то сучок.
– Стоять! – по какой-то непонятно откуда взявшейся инерции Галя прицелилась палкой, как из ружья.
Женщина поняла не сразу, несколько секунд простояла оцепенело, а потом бросила сучок и медленно подняла обе руки. Картошины посыпались к ее ногам.
Но отчего-то живот ее не стал меньше. Слишком уж большой торчащий вперед живот. Галя сощурилась, присмотрелась. Неужели беременная?
– А ну-ка, выходь! Быстро, – говорила строго, хоть было жутковато.
Женщина невелика ростом и кругла в своей беременности и многослойных одеждах. Она с трудом зашагала по межам, стараясь не наступать на ботву, тяжело переваливаясь уточкой.
Только сейчас Галина разглядела ее лицо. Средних лет, черные брови от страха подняты, на лбу – складка. В плюшевой черной тужурке, сером платке, только на шее синеет платок яркий шелковый. Она явно была ошарашена произошедшим.
– Попалась, воришка. Вперёд иди! – чуть ткнула Галя ее палкой в спину.
Галя и сама терялась. Никогда ей не приходилось никого вот так ловить, задерживать. И теперь очень хотелось скорей довести ее до дяди Гриши.
По сухой белой от лунного света дороге женщина закачалась впереди нее, а Галя так и держала палку на плече. Воришка шла впереди, такая маленькая и круглая, пару раз оглянулась, боязливо молчала.
И такая обида накатывала на Галю. Вот они тут горбятся, тратят силы, ворочают эту землю, таскают воду, а эти, ишь ты, – на готовенькое.
И что с ней будет теперь? – мелькнула мысль и Галю от мысли этой передернуло. Даже думать об этом было жутко.
Захотелось заговорить.
– Чего воруешь-то? Люди сажают, а ты... Не стыдно?
И тут женщина оглянулась и забормотала что-то себе под нос, говорила сдавленно и быстро. Галина не всё понимала, прислушивалась.
– Чего? Не понимаю. Дети, говоришь?
– Ага. Я маненько. Дитям. Тама они. Из Лопухина мы. Погорел дом, ушли из колхоза-то, голодали.
– Погорел? А живёте где?
– Тама, – махнула рукой, – За дыбою. Там в лесе и живём. Даве сказывали – угоняют нас в Сибирь. Митька говоре.
–В лесе? Ты и дети?
– Нее. Много нас. Деревня. Погорели. Только это Неря пожег. Прошлый год, когда скот начал мереть, новый предсядатель в овес выгнал коров-то. На другой день полегли оне. Забрали все у нас, посерчал он, взбузыкал всех и убег сам.
– Что забрали?
– Все. Налог-то. Угонят теперича.
Галина ровным счётом ничего не поняла. Но про непомерный налог, которым обложили колхозников, про то, что гибнет скот, конечно, слышала. О том, что деревенским в город бежать было без разрешения нельзя - тоже. Ходила в деревню, так там только об этом и разговоры. Паспортов у колхозников не было. А коль убежал, жди – сошлют.
Неужели сгорела деревня и прячутся они? Всего скорей так и есть – горький запах костра шел от женщины.
– Малы ли дети-то твои?
– Чего? – обернулась.
– Сколько лет детям, говорю.
– Так ить... Егорка до войны родился, а в войну два померло, потом два родилось. А Маруся маленькая ещё, прошлолетняя.
Галина встала.
– Стой! Стой-ты, говорю! – сама ещё не поняла, что делать. Одно ясно: если сдаст, уж не вернётся к своим детям бабенка.
Нужно было время, чтоб подумать. Ясно – дети голодают, вот мать и ищет, чем накормить. Нормальные воры – с мешками да лопатами, а эта – с сучком и подолом. Много ль она бы унесла? Как раз детей на раз покормить.
Женщина остановилась, посмотрела на нее, догадалась, что дала Галина слабину, запричитала, положив руки на грудь.
– Пусти, Христа ради! Век не зубуде... Дети ж у мене. Пусти-и. Бес попутал. Шибко голодаем-то-о...
– Четвертый это что ли у тебя? – кивнула на живот, – Или...
Женщина причитать перестала, положила руку на живот и кивнула. И вдруг, несмотря на ночную темноту, увидела в ее глазах Галина материнское тепло и жалость к этому, ещё не родившемуся ребенку.
– Шестой уж, –сказала с теплом в голосе, подняла на нее полусумасшедшие блестящие под луной глаза, – Не жить ему.
– Почему не жить? – Галина удивилась. Такой контраст: любовь в глазах и "не жить".
– Так ить кака сейчас жись-то, – произнесла глухо.
Так и стояли они на дороге в свете луны: беременная маленькая деревенская женщина и худощавая городская с направленной на нее палкой.
Но вскоре Галя палку опустила.
– Ну, вот что. Пошли, – кивнула головой.
– Кудысь это?
– Пошли, говорю, – взяла за руку, потянула.
Тащила ее на свой надел, огляделась. Главное, чтоб дядя Гриша не проснулся.
– Тут копай, – показала на свои кустики картошки, – Мое это. Разрешаю.
Бабенка смотрела на нее без доверия, не ожидала.
– Давай, давай. Чего встала? Лопаты нет, но мы и так, – она сама взялась за подсыхающую ботву, сунула в землю палку.
Наконец, пришла в себя, подключилась и "воровка". Только ей совсем не наклониться было – живот мешал. Она присела и тут же упала на колени. Копала по собачьи, руками. Оттого и приняла ее Галя поначалу за собаку. Нарыли кучку картошки в межу.
Галя и раньше подкапывала картошку по чуть-чуть на еду – хорошая уродилась. Вот и сейчас радовалась.
– Ишь, какая? Красивая у меня картошечка. Донесешь?
– Донесу, – еле дыша, ползала на коленях бабенка.
И Галя знала – донесет. Когда дети голодают – и слона донесешь. Знала по себе.
– Звать-то тебя как?
– Нюрой. А тебя-то? – пыхтела, копала.
– Галя я. А ты не воруй больше, Нюр. Схватят ведь.
– Не буду. Нас отправят вскорь. Недолго нам осталося.
Галина потянула за руку, помогла ей встать.
И понесла Нюра картошку в подоле. Вперевалочку, но довольно быстро и боязливо удалялась через кусты на тропу. А Галина смотрела ей вслед, пока не исчезла та из виду.
Наверное, не верила Нюра в счастье свое, ждала, что схватят, остановят, отберут драгоценную ношу. Оттого и спешила.
А Галя все вспоминала: "Не жить ему".
И хотелось кричать: "Жить! Жить!"
О Нюре она никому не рассказала.
***