Галя сняла со стены яркий оранжевый коврик, вынесла на улицу, тряхнула. Потом свернула аккуратно. Ей самой казалось, что комната их стала походить на сарай. Стены стали тусклыми и серыми.
Надо хоть бумажный плакат повесить потом, – мелькнуло в голове.
Надюшка притихла, отвернулась, отвлекала Диму. Знала, что мать и так расстроена. Она всегда расстраивалась, когда шла на базар продавать вещи. Хмурилась, молчала. Даже на вопросы не отвечала.
Вот и сейчас Галя случайно увидела себя в зеркале – злая старуха, не иначе. Складка меж бровей, взгляд тяжелый, рот сжат.
Она положила завернутый в простынь коврик возле двери, вернулась к зеркалу, старательно распрямила лицо – нечего Надьку пугать, жаль стало ее. Разве виноваты дети, что время такое голодное, что приходится распродавать самое ценное? Кто и виноват, так это она сама.
– Ну, пойду, Надь. А потом в деревню, скоро не ждите. Пшенкой его накорми, но перед сном дневным. Ел утром. Гулять не ходите, дождь собирается. Дома будьте.
– А ты вечером придешь?
– Да пораньше, чай. А может и..., – она задумалась.
Это уж не от нее зависит. С ковром можно и полдня простоять, и не продать, а могут и сразу забрать. Кто знает?
Галина очень надеялась, что возьмут его быстро. Такого ковра она не у кого не видела. Всё больше с лебедями и оленями. А на ее плюшевом коврике в оранжево-сиреневых тонах – испанский танец. Посредине танцует испанка, а вокруг ее зрители в испанских нарядах.
Коврик этот – мамино наследство. Ее приданое, от которого уж почти ничего не осталось. Уже "ушли" на базаре отрезы тканей, в деревню дальней родне мужа продала белое вышитое белье, два своих платья и почти новую юбку. Сегодня прихватила туда боты и вышитые белые шторки.
И боты, и шторки подарила ей славная соседка Катерина Ионова. Жалела она Галю, жили они в одной комнате, уезжала с мужем, много чего оставила. Вот и пальто на Галине – от нее.
– Носи, Галька. И пусть в пальто этом счастье тебе улыбнется, – пожелала.
Но пока счастье прятало свою улыбку.
Она вышла из дома, поздоровалась с соседями. Что-то кучковались у соседнего подъезда с утра пораньше немолодые бабоньки. Какое-то смутное беспокойство кольнуло сердце. Галина повернула, подошла к ним.
– Теть Люб, на базар схожу. А потом в деревню. Коли что...
– Гляну- гляну. Не волнуйся.
– Я пшенки им сварила, так что...
Сказать б этом было надо. Беда у всех общая – нехватка продуктов. Правда, глубина беды у всех своя. Кто-то имел запасы, кто-то – родню в деревнях, хоть и там уж люди голодали. Продовольственный налог стал непосильным, люди бросали деревенские дома, уезжали в город. Кто-то имел знакомых в сфере продовольствия, и не приходилось стоять в бесконечных очередях. А кто-то приспособился к этим очередям, занимая очередь с вечера и всю ночь меняя друг друга.
Карточки уже отменили, продуктов на всю очередь не хватало. Да и денег на эти продукты – тоже.
Все эти пункты прошли мимо Галины. Муж ее, капитан Виктор Васильцов, разведчик, пропал без вести в сорок третьем. А в сорок втором эвакуировались они сюда, в Нязепетровск, городок в Свердловской области. Витя тогда приехал с фронта, их перевозил. Он сам родом из местной деревни. Правда там у него осталась лишь дальняя родня.
Им дали довольно большую комнату в ведомственном общежитии-бараке, тогда дали на две семьи. Но Ионовы после войны вернулись домой, в Ленинград, а вот Галине с детьми возвращаться было некуда – жилье до войны было временным, съемным.
Профессия ее совсем не подходила для мест здешних. Галя до войны в Ленинграде работала корректором в издательстве. Здесь устроилась на лесозаготовительный участок счетоводом на полставки. Деньги стали платить лишь недавно, а то работали они за трудодни да натурпродукт.
В 47-м чуть не арестовали Галю за спекуляцию, привели в участок, разбирались. Продавала на рынке она валенки. Обвинили, что ворованные. Ох, и испугалась она тогда! Пришлось доказывать, что выдали на участке им валенками часть оплаты. И теперь, каждый раз на базаре, накатывало на нее волнение.
А что если б арестовали тогда! Как же дети?
Не напористая Галя была, скромная. Отстаивать и ругаться так и не научилась. Они практически голодали. И так странно это было сейчас, после войны.
Из деревни Галя привозила яйца и молоко. Ясно – платила. А когда денег не хватало, отвозила вещи. Дуся, родственница мужа, брала в последнее время вещами неохотно – шила она себе в городском ателье пальто, а денег им в колхозе не платили, вот и торговала тем, что оставалось после непомерного налога.
Сама Галина превозмогала голод, как могла. Просыпалась с головокружением, к глазам приливала какая-то темная вода. Хоть и не сидели они уж совсем голодные, но в впроголодь всегда. Главное для нее было – накормить детей. Вот и "экономила" на себе.
Надюшка терпела. Галина прятала продукты "на потом" , распределяла по дням, срывалась с запланированного, глядя на Надю. Димка глупенький еще, просто плакал от голода, от обиды, когда не давали ему то, что хочется. Поплачет немного, да перестанет. И неизвестно почему, но его было не так жалко. Или просто – пред ним было еще не стыдно, а перед девятилетней Надюшкой ...
Однажды на базаре повесил Наде дядька на грудь веревку с баранками.
– Держи, красавица. Братика угости.
Галина обрадовалась, улыбнулась. А Надя тут же баранки сняла, бросила связку на прилавок.
– Нам не надо, – спряталась за мать.
Дядька удивился, не настаивал.
– Ну, дело хозяйское. Я ж от чистого сердца.
Они пошли дальше, от хлеба на прилавках шел теплый дух. Но дети не просили ничего, даже Дима. Галина молчала, расстроилась.
– Мам, я правильно сделала, что баранки не взяла?
– Ну-у, дяденька ж от чистого сердца. Можно было и взять.
И тут Надя рванула назад. Галина не ожидала, тоже потянула Димку назад, кричала ей. Встретились – Надя несла баранки, показывала, радостная, им издали. В руках ее – кирпичик ржаного хлеба.
– Надь, ну ты чего? Просила что ли? Зачем?
– Мам, я не просила, я подбежала, а он сам отдал, – и Димка уже тянулся за баранкой, – Спросил про папку. Я сказала, что не вернулся с войны. И тетенька там еще и хлеба дала. Я не попрошайка, мам, нет. Я, честное слово, не просила, – она оправдывалась, сдвинув светлые бровки.
– Хорошо, Надь. Но больше так не делай. Угощают – бери, но сама не проси. Я прокормлю вас. Переживем. Не проси. Ладно?
С ковриком на базаре она не простояла и часу – продала. Довольная пошла по базару, взяла немного муки, перловки, сахара. Не удержалась – купила мятных пряников детям и пошла в деревню. Восемь километров туда и восемь обратно. Пошла в надежде, что молоко и яйца за вещи возьмет.
Днем сильно потеплело, черным жиром растопилась земля. У Гали вязли ноги, влажно горели впавшие щеки, но она шла и шла. Детям нужно молоко.
А вот в деревне Дуся боты и занавески брать не захотела. Пришлось за молоко, картошку и яйца отдать последние деньги. Знала б Галина, на базаре б чуть дороже взяла, чем такую дорогу идти.
Галя попила жидкого чайку и отправилась обратно. И опять с полными руками, с банкой молока – по грязи. Шла два с лишним часа с передышками. Голубая клеенчатая сумка – в одной руке, и вещмешок – в другой. Тянула руки ноша, но и радовала. А небо и дома расплывались перед глазами, превращаясь в бесцветный тягучий туман.
Еле на второй свой этаж поднялась, колени дрожали, она вспотела, но поднялась счастливая. Хоть некоторое время есть чем кормить детей.
– Ох, Надюха, – упала на табурет, – Руки щас отвалятся, – посмотрела на распухшие пальцы, – Как вы? Молочка попейте.
Собралась налить детям по стакану, отрезать хлеба, но руки ее тряслись – нужно было обождать. Она бережно выкладывала на стол продукты, улыбалась, дети сидели, как истуканчики – смотрели на еду неотрывно.
Надюшка выпила свое молоко, съела пряник и вспомнила.
– Мам, тетя Люба приходила. Велела тебе зайти.
– Зачем? – Галина очень устала.
– Не знаю...
Галя убрала продукты, похозяйничала. Немного перекусила и сама. А потом уж пошла к тетке Любе. Но старая мать тети Любы сказала, что та спит.
– Войну-то пережили, и опять воюем, – поворчала себе под нос старушка, закрывая дверь
Галя уж спускалась, обернулась.
– Кто воюет?
– Так ить сами и воюем. Друг с дружкою... А землица – она кормилица.
Старушка была уж не в себе. Слова ее Галя не поняла и не приняла во внимание.
Смысл их поняла уж на день следующий, воскресным утром.
Утром долетела до нее сногсшибательная новость. Совершенно неожиданно и вдруг, в поле неподалеку, где совсем недавно располагалось воинское стрельбище, начали давать людям наделы под картошку.
Наделы! Свой кусок землицы каждому!
На ходу повязав косынку, торопливо одевшись, Галя кинулась туда. Она дышала часто, тащила на руках Димку, Надюшка бежала рядом, спотыкалась. И чем ближе подходили они к полю, тем больше ускоряла свой шаг Галина.
А потом и вовсе побежала бегом.
***