Зимой только и говорили, что о смене денег. Цены резко уменьшились в 10 раз. Деньги обменивались на новые. Даже дети в школе говорили только об этом.
Дядя Леня купил репродуктор и теперь с утра будил ее, включая его на полную громкость. Потом они пили чай и разбегались.
– Дядь Лень, – Глаша уже привыкла к молчанию дяди, к его аскетичной замкнутости, – А ты мне денег не дашь?
– Денег? Зачем тебе. У тебя же обеды бесплатные и проездной.
– Ну-у, у нас коржики продают вкусные в школе по восемь копеек. Так хочется. И еще... Юрка в кино зовет. Десять копеек надо. Он уже и так несколько раз мне мороженое покупал.
– Какое мороженое? Стужа вон..., – дядя уже собирался на работу, глаза прятал.
– Я на мороженое и не прошу. А вот...
– На, – протянул десять копеек дядя, – Это на кино. Я и так на тебя трачусь без конца. А ты не ценишь. А от коржиков толстеют. Ты же не хочешь быть толстой?
– Не хочу, – Глаша была рада и этому.
В остывшем вагоне трамвая вечером они с Юркой возвращались из кинотеатра. Вышли на остановке, двинулись сначала по проспекту, обошли закрытую барахолку, срезали дорогу к дому Глаши. Здесь стояло несколько дровяных сараев от ближайших домов и несколько старых, брошенных ларей.
Они никак не могли наговориться, обсуждали только что просмотренный фильм "Балтийское небо». На какой фильм еще можно было пойти с Юркой? Он грезил небом. Оттого, в разговорах, и проводил ее почти до дома.
Фонарей тут было мало, но сияние шло от снега, света хватало. Глаша побежала дальше, жалела, что надела сапоги, а не валенки – ноги ее подмерзли.
Юрка вот – молодец, и в кино пошел в валенках с калошами. Вообще, он мало походил на пятиклассника. Росту был небольшого, ниже Глаши. Серое пальто в бледную клетку затягивал поясом, заячью шапку ушанку всегда завязывал под подбородком, черные рейтузы с начесом носил постоянно. Только в школу переодевался, но учились они в разных школах, поэтому Глаша его видела всегда в рейтузах и теплом в зеленую полоску свитере.
Впрочем, Глашу и саму одежда интересовала только по мере необходимости.
Сапожки ее хрустели по снегу, она шла, еще поглощенная картиной, думала о подвиге летчиков, защищавших блокадный Ленинград, как вдруг услышала сзади как будто ... смех. А потом еще голоса ..
Юрка!
Она бегом помчалась назад меж сараек. Но на широкое проезжее пространство не выскочила, лишь выглянула, услышав голоса.
Юрка стоял, окруженный мальчишками постарше. Двоих она знала. Один – известный тут хулиган Шнырь. Он, одетый в великанские кирзовые сапоги, стоял и о чем-то говорил с Юркой. Юрка опустил голову, мотал ею. Но Глаша не слышала их разговора. Второй был из их школы. Недавно разбирали его за хулиганство на общем собрании. Черноглазый татарчонок — сын местного дворника.
Глаша огляделась. Взрослых бы... Но среди сараев в этот час было пустынно.
И тут она услышала громкий смех. Юрка уже лежал в сугробе, на него наступала эта хулиганская толпа. Шнырь схватил его за грудки, поднял, потряс, даже приподняв над землей. Юрка махал руками, вырывался. Тогда кто-то сзади схватил его за ноги, с Юрки слетели валенки, потянулся длинный носок.
Его опять отбросили, шарили по карманам, он пинался тоже, не сдавался. А потом они начали пинать его ногами, Он скукожившись, лежал на боку.
– Аааа! – парни оглянулись: с длинной заснеженной доской на них неслась девчонка.
Они бросили пацаненка, посторонились, уворачиваясь от нее. Она перекрыла подход к мальчишке, никак не могла угомониться, махала доской, даже задела кого-то.
Но им, скорее, было смешно.
– Эээ! Ты дура что ли? Зацепишь, так башку снесу, – кричал Шнырь, но девчонка не слушала, неслась к нему, он уворачивался.
– Ты откуда взялась-то, ненормальная?
– Она из нашей школы, – ответил татарчонок.
Но Глаша сейчас была так зла, что ничего не слышала.
– Только тронь! Только тронь его, – шипела она, стоя с доской наперевес.
– А кто он тебе? Любовничек?
Глаша махнула доской на говорящего, он отскочил.
– Спаси-ите! Убивают!
– Убью, – кивнула Глаша, запыхавшись.
– Ладно... , – махнул рукой Шнырь, – Взяли же, – побренькал мелочью в кармане, – А девок шмонать – не мужицкое дело. Девки для другого треба.
Рассмеялись, показали неприличные жесты. Татарчонок взял валенок Юрки и забросил на крышу сарая.
– Ой, улетел в космос, – развел руками.
Компания направилась к проспекту. А Глаша так и стояла с доской наперевес в напряжении, тяжело дышала, пока не почувствовала руку Юры на плече.
– Глаш, ушли они.
Она обернулась. Юрка стоял в носках, держался за нос – текла у него из носа кровь.
– Надо снега, – бросила доску, усадила его в сугроб, приложила снежный комочек, притащила единственный валенок.
Кровь Глаша вытирала и вытирала снегом, а она все текла.
– Да дадно тебе, пдойдет, – прогундел Юрка.
И Глаша вдруг пришла в себя и завыла так громко, что Юрка испугался.
– Ты чего? Ты чего, Глаш?
– О-о-ой! – ревела она, – Я-а так сдре-ейфила! Ааа... Я сдрейфила...
– Ты чего? Да не реви ты. Сдрейфила она. Ага, сдрейфила. Сдрейфила, да? – он поднялся, хромал в одном валенке, – Ой, не могу! Сдрейфила она с доской в руках. Все б так дрейфили! Налетела, как на ледовом побоище, всех размахала. Ага, сдрейфила она... Вот так, и так... , – он смешно махал руками, изображая ее с доской.
Чумазый, в крови, в одном валенке, он в лицах изображал побоище. И Глаша, наконец, улыбнулась.
– Че правда, я такая была?
– Нее, еще злее. Прям, волчица!
Кровь его уже не текла. За валенком он ей лезть не дал, полез сам.
И вот тут прибежал дядька, начал ругать их, что лазают по крышам, пришлось демонстрировать ему оторванные пуговицы и разбитый нос.
Глаша потащила Юрку к себе. У нее в гостях он ни разу не был. Огляделся.
– Те-есно...
– Ничего, мы привыкли. Да и дядя Леня больше на работе. А знаешь, чего мне тетя Шура сказала?
– Чего?
– Ох, может у него женщина появилась.
– И что тогда?
– Не знаю..., – вздохнула она.
Леонида дома не было, в кухне тоже – никого. Они умылись, Глаша нашла разноцветные пуговицы, пришивала к Юркиному пальто, ясно – говорили о хулиганах. Выгребли они у Юрки двадцать пять копеек. А он вдруг застыдился своей беспомощности.
– Мне в бокс надо идти.
– Тебе? – хмыкнула Глаша.
И он покраснел еще больше.
– Ну, если заниматься... Говорят, еще какая-то борьба есть. Самба называется.
– Ну, не знаю, – обрывала зубами Глаша нитку, – Если семеро на одного, никакая сабба не поможет.
– Самба, – исправил он, вздохнул, – Какой я летчик, если такой слабак? Меня никуда не возьмут, – опустил голову.
– Зато ты в математике мастер. Вон как шпаришь.
– Это инженерам надо. А я в летное хочу.
– Да ну его, это летное. Ты инженером становись, – стряхнула она пальто, – Это даже интереснее. Ты же строишь самолеты, а там будешь строить настоящие.
Глаша махала ему потом рукой в окно, и думала, что не надо б ему в летное. Маленький он и слабый. Ну, какой из Юрки летчик? Вот в фильме – это летчики! Герои! А Юрка...?
Только очень хотелось, чтоб мечты его сбылись, чтоб стал он счастливым. Оттого и уговаривала его – сменить мечту.
***
Татарчонка встретила она в школе. Он поднимался по широкой центральной лестнице один, а они с девочками спускались в столовую.
Девчонки проскочили мимо, а Глаша молча перегородила ему дорогу. Он пытался ее обойти, но она не давала. Тогда он попытался толкнуть ее, но она вцепилась первая и толкнула его назад. Он не упал, но скатился по стене на площадку.
– Дебилка! А ну прочь пошла! – взвизгнул.
Без своей компании выглядел он не так грозно.
Девчонки окаменели при виде такого чуда: тихоня Глашка сама наскочила на отпетого школьного хулигана. И даже после его угроз пошла на него смело, сильно толкнула в плечо.
– Ща как врежу! – грозил он.
– Врежь врежь, давай. Тебя тогда из школы исключат. Ну? – она была его выше, нависала над ним.
– Да пошла ты!
– Деньги, быстро! – протянула она ладонь.
– Какие деньги?
– Какие есть! – она стукнула по его карманам, полезла в тот, где звякнуло, но он уцепился за ее руку, деньги забрать не дал, – Отдай! А ну, дай, говорю! – давила она.
Но татарчонок вырвался, взбежал на лестницу, выкрикивая ругательства.
– Должен будешь, – грозно сказала Глафира и спокойно проследовала вниз мимо ошарашенных одноклассниц.
– Гла-аш, – уже в столовой спросила ее с перепуганными глазами Люба, – Это ты деньги вымогаешь, потому что их у тебя нет никогда, да? Ну, если хочешь, я могу дать на коржик.
Глаша поставила поднос и посмотрела на подругу изумленно.
– На коржик? Не-ет, мне не надо. Я не люблю коржики. А деньги сама не беру. Дядька дает, а я не беру. Чего лишнее тратить? А этот..., – она села за стол, поставила перед собой тарелку.
О дружбе с Юркой она не рассказывала никому. Скажут еще – жених. А пионеркам женихаться еще рано. Да и какой Юрка. – жених, просто друг.
– А этот ..., – искала Глаша чего соврать, но эмоции захлестнули, – А этот еще получит свое! И все они...
– Кто все? – испуганно спросила Люба. Такой Глафиру она еще не видела.
– Да так... все ..., – и Глаша принялась хлебать суп.
Люба пожала плечами и тоже начала есть. Вообще ее удивляла Глаша. Приехала из какой-то деревни, сирота, живет с дядькой. Сразу видно, что нищая. Ничегошеньки у нее нет.
Однако с ней интересно. Она начитанна не по годам, спокойно общается с учителями на равных, не стесняясь признаться, что многого еще не знает. Не робеет пред ними.
– Я выучу, – говорит в таких случаях. И это не просто слова – выучит.
Она уже обскакала всех, даже отличницу Зою Меркулову по истории и литературе. Шпарит наизусть параграфы и главы книг.
А однажды в сочинении "Кем я хочу быть?", где все мальчишки написали, что хотят стать военными, целинниками или космонавтами, а девочки врачами или учителями, она написала четыре слова: "Я еще не решила".
И пока все писали сочинение, читала книгу "Два капитана" с колен.
И сегодня вот... Что это было?
Бесстрашная какая-то...
***
– Глашка, письмо тебе.
– Угу...
В комнату ее редко стучали, письмо и газеты занесла тетя Шура, бросила на стул.
Писала Глафире баба Сима, и на этот раз Глаша решила, что письмо от нее. Она как раз делала уроки, грызла ручку, решила дорешать задачку, а уж потом получать удовольствие – читать новости от бабСимы.
Закончила, взяла в руки конверт. Ого... А где памятник? Конверты от бабы Симы были всегда однотипные – с памятником Ленину. А тут – Кремль. И почерк ...
Она быстро порвала конверт, бухнулась на койку, развернула... Из листка выпало что-то зеленоватое. Сразу около ее ног нарисовалась Муська, она часто была Глаши, понюхала, но ей находка не понравилась.
Глаша подняла – трешка. Три рубля лежали в письме.
Она уткнулась в лист.
" Здорово, Глафира! Много писать не буду, не уверен еще, что получишь письмецо мое с сюрпризом. Но рискнул..."
Глаша глянула вниз: подпись "Твой Сашка"
Ооо! Глафира вцепилась глазами
"...Как ты там? Доехала ли?
Адрес твой я запомнил из записки. Вот и пишу. А я доехал до своего детдома. Долго ковырялись, конечно, но все же документы мне выправили через военкомат. И теперь я несу службу в рядах вооруженных сил. Судьба мне быть строителем – в стройбате я, на Урале.
Но мне нравится. Условия получше, чем на целине. А строим мы советские объекты, сударыня. Ребята хорошие, плохих мы приструнили.
Как поживаешь в своем Ленинграде? Как встретили тебя родственники? Нашлась ли тетка дорожная? Учишься?
Кажется мне, что ты не пропадешь. Ты такая ж, как я. Похожи мы чем-то. Вот только деньжат, наверное, не хватает. Да? Но ты держись. На сапоги тебе не накопил, прости. Но если ответишь, пришлю деньжат еще. Ты ведь, как сестренка мне, Глашка... Все вспоминаю и вспоминаю ту нашу встречу.
Дяде и тете большой привет!
Мой адрес: Челябинская область поселок. Кыштыме, в ч...
Твой Сашка."
Глаша пробежала письмо еще раз, а потом еще ... Прошептала адрес, закрыв глаза, запоминая.
А потом прижала письмо к груди, к старому фланелевому халатику и заплакала с тихим подвыванием, чтоб никто не слышал.
Отплакавшись, погладила Муську:
– Видишь, Мусь, видишь. Брат нашелся. Да-а, вот... брат.
Она убрала учебники со стола, втянула носом и села писать ответ с подписью: " Твоя Глафира".
***
А я от души благодарю за прочтение
Благодарю читателей за поддержку донатами. Это бесценная помощь автору! 🙏
Спасибо огромное за лайки и комментарии! И, конечно, жду подписчиков на канал Рассеянный хореограф🥀