Теперь у нее уже была новая форма, приобрел ее дядя, в школе требовали. Она вешала ее на свой стул очень аккуратно, старательно стирала и пришивала белые воротнички. Форма для нее была символом будущего.
Разговаривал дядя Леня с племянницей мало. Он приезжал с работы поздно, готовил на скорую руку, уткнувшись в свежую газету на общей кухне. Потом они ужинали, опять же – с газетой.
С Костей Глаша разговаривала тогда, когда его мамы не было дома. Как только появлялась Альбина, Костя молчал. К тому же он часто ночевал у бабушки, а вскоре и вовсе перебрался туда.
Они ждали расселения. Дядя Леня хлопотал пустую маленькую комнату в этой же квартире. Альбина кричала, что это не правильно, что он должен убраться из квартиры совсем, чтоб не мозолить ей глаза. Но Леонид, похоже, с женой, уже бывшей, был не согласен.
А Глаша мечтала... Мечтала о той комнате. Они уже были там – малюсенькая... Две железные койки, шкаф, стол и навесные ящики. Но это лучше, чем жить вот так – Альбину она не любила.
Вообще-то, Глафира втянулась, приспособилась к такой жизни. Нелюбовь ее к бывшей жене дяди переросла из страха в некое упрямое доказательство своего законного места в этом доме. Чуть привыкнув, Глаша перестала дрожать при виде хозяйки.
Она закрыла перед носом Альбины дверь, когда та несла в руках горячую полную варева кастрюлю. Альбина кричала, обзывала ее, а она сидела на диване, сцепив зубы, смотрела в одну точку. Это была детская месть за "теплый прием".
А еще однажды Альбина потеряла свой гребень. Спешила на работу, искала его долго, нервничала, спрашивала сына. Глаша тоже собиралась в школу: расчесывала волосы, стоя в своем темном углу у стула. Ей, конечно, тоже хотелось к комоду, к светлому зеркалу, но по утрам это было место Альбины.
Альбина не знала, что там, под комодом, лежит ее гребень. Он упал случайно, Альбина сама уронила его на пол, задела широким рукавом своей модной коричневой кофты. Он упал тихо, на дорожку. Долго лежал, а потом Глаша специально запнула его под комод.
Альбина металась в поисках гребня, Глаша расчесывала волосы, плела косички и уговаривала себя молчать. Вот и пусть! И пусть! Ее же не спрашивают...
Глаша ездила в школу уже как-то машинально, уже не думая о дороге, торопилась на автобус, переходила по подземному переходу, входила в школьные коридоры. И также машинально приезжала домой.
Дела ее в школе шли по-разному. Она всё еще стеснялась самоуверенного питерского класса, боялась раскрыться. Но письменные работы ее изредка стали оцениваться, как отличные. Римма Сергеевна была строга, но справедлива. Однажды даже похвалила ее перед всем классом: вот, мол, смотрите: Федотова учиться начала с опозданием, а написала проверочную лучше прочих.
Знаниями по математике Глаша была обязана Юрке. Хоть и злилась порой на него за то, что объясняет непонятно, хоть и пыхтел он порой, считая ее совсем невнимательной. Но результат себя оправдал.
Глаша часто бегала к Юрке. Или он приходил. Он стеснялся стучать в дверь, и кричать стеснялся. Он просто садился на скамью во дворе и смотрел на ее окна. Она выходила почти сразу, потому что на скамью эту поглядывала из окна часто.
Шли они в свои ящики у гастронома или на каток, или просто гуляли по Питеру и болтали. Им обоим это было очень нужно.
***
– Глаша, на Сытный в субботу поедем с тобой. С дядей я договорилась, – тетя Шура утирала глаза локтем, крошила лук и оттого плакала.
– На Сытный?
– Рынок такой ... Недалеко, – шмыгнула тетя Шура, – Федька рыбой там своей иногда торгует. Вот денег дал, и еще даст. Сапоги тебе велел купить. Ох!
Глаша стояла у плиты, грела макароны, обернулась, застыла...
– Сапоги? Федя?
– Ага. Долго будешь мучиться-то? Нога-то растет. Дядя твой... и куда смотрят, возьмут детей, – последнюю фразу она уже бурчала себе под нос, – Одно плохо – вряд ли купим.
– Почему?
– Нету. Дефицит. Нет, дорогие-то есть, шьют там. Но не укупишь. Надо б по магазинам проскочить, но если и выкинут, все по своим. Ох! – опять утерлась она, – И деньги есть, а не возьмешь.
– Сапоги-и, – Глаша присела на табурет, мечтательно улыбалась.
– Макароны-то! – махнула ей тетя Шура.
– Ой! – подскочила Глафира, выключила газ, – Теть Шур, а может не надо? Феде ж самому деньги нужны, наверное.
– А кому они не нужны? Я вон вообще, считай... Ой, да ладно, – махнула, вспомнив, что говорит с ребенком, – А ты не вздумай перечить! Он ведь все равно пропьет. Вон уж сегодня опять на рогах. Отчего мне и отдал на хранение, чтоб не пропить. Меньше выпьет. Не горюй.
На рынке тетя Шура держала Глашу за руку мертвой хваткой. Она волновалась, и это волнение передалось Глафире.
Ох, такого скопления народу и товара не видела она никогда. Глаза разбежались: продукты частников и колхозные, безделушки самодельные, цветы, тряпье и обувь... Вот только все больше калоши и валенки. Тут же бродили цыганки с яркими сладкими петушками на палочках. Рукастые тетки продавали раскидаи — цветные бумажные мячики на резинках.
Она засмотрелась на матрешек – до чего хороши! Друг в дружке по десять штук. А еще тут продавались пластинки. Так хотелось остановиться, посмотреть, но тетя Шура тянула ее дальше.
Стоило ожидать – сапог они не нашли. Были тут детские сапожки в изобилии, ботинки, но размер ноги у Глаши в детский уже не входил. Нашли, надели сапоги черные, самошитые, но покупатель не уступил – просил большие деньги.
Они устали, площади рынка огромные, ноги у Глаши уже разболелись до слез. И тогда тетя Шура велела ей мерять валенки с калошами. Глаша сунула ногу в черный валенок и закрыла глаза от удовольствия – нога распрямилась, вдохнула тепло, и даже легкая жестковатость новых валенок сейчас казалась уютной.
Продавец нахваливал именно свой товар, тетя Шура торговалась, а Глафира просто наслаждалась покоем ног.
– Не велики? Нет?
– Не-ет...
– Калоши давайте, – вздохнула тетя Шура.
А потом еще решила взять Глаше домашние тапки на школу.
– Тоже ведь малы уж те тебе.
– Не надо, мне Юркина мама свои подарила. Они в школе у меня.
– Да? Ну ладно тогда. Пошли, может платок тебе другой купим.
Но купили шапку. Хорошую, зеленую, вязаную с подкладом и на завязках.
Как же счастлива была Глафира! Как счастлива была от этих покупок!
Дома обняла полупьяного Федю, а тот возьми и расплачься от нахлынувших чувств. А потом пошли сумбурные воспоминания со схлипами, такие, что Глаша уж и не рада была, что затронула.
Дожди прозрачные и косые лупили непонятно откуда, морозы еще были впереди, а Глафира уже в понедельник поехала в школу в ватной шапке и валенках с калошами.
***
В ноябре Леониду дали комнату. Маленькую комнатушку в этой же квартире. Но, как и было свойственно ему, сразу он не переехал. Начал думы об устройстве, ничего для этого не предпринимая. Альбина требовала выметаться тот час же, а он просил обождать.
И однажды Глаша вернулась от Юрика и застала картину маслом: соседи кричали, ругались, Альбина их не слушала, она выбрасывала вещи мужа и племянницы в коридор.
Громче всех матом ругалась тетка Дуся. Она появлялась в квартире периодами, но тут как раз была дома. В конце концов бросилась она с Альбиной в драку. Альбина выскользнула и закрылась в комнате.
Дяди Лени дома не было, ключа от новой комнаты не было ни у кого. Женщины помогали Глаше собрать вещи.
Ее школьная форма валялась в пыльном углу, а сверху на ней – банка с красной половой краской – дядя собрался красить пол в новой комнате. Краска пролилась на подол платья.
Глаша уткнулась в испорченную форму и расплакалась.
– А ну, дай! Хватит ныть, – вырвала у нее форму Дуся, – Ух, стерва! Пришибу..., – прошипела в сторону комнаты Альбины.
– Пойду я к Николаичу, – натягивала пальто одна из соседок, – Должны же у допоуправа быть запасные ключи. Леню не дождешься.
– Чего у тебя вещей-то как мало? – помогая складывать тряпье, спросила Дуся Глашу, – Пошли, мой шкаф покажу.
– Господи, да у нее и сапог-то нету! – и тетя Шура рассказала, как искали они сапоги на рынке.
– Сапоги, говоришь? – перебирая вещи, прищуря один глаз, чтоб дым папиросы не резал глаза, глянула Дуся на ноги Глаши, – А размер-то у тебя какой, матрешка?
– Тридцать шесть почти.
– Ого, – она потушила папиросу и исчезла в своей комнате.
Через минуту вернулась с коричневыми сапогами в руках.
– Финские это. По блату брала. Пыльные, но... Я их носила-то немного. Продать хотела, ну, да ладно... Меряй. Если и велики, то не сильно. Только нога-то у меня толстая, а тут ...
Сапоги были хороши. И размер подошел. Вот только нога Глаши болталась в них, как ложка в стакане.
– Эээ... Шоб тебя ...! – ругнулась Дуся, но кивнула, – Сделаем.
Веревкой замерила ногу Глафиры, и через пару дней принесла сапоги перешитые. Голенище все равно было широковато, но Глаша этого уже не замечала. Сапоги сидели чуть гармошкой, кожа была мягкой. Таких сапог у Глаши никогда не было.
Эти сапоги отслужили ей потом в течении трех лет. И послужили б еще..., если б не... Ну, не будем забегать вперед.
Тетя Дуся форму спасла. Чуть заметно стало жирноватое пятно, но это, если сильно присмотреться.
С этой поры Дуся стала частенько подкидывать Глаше вещички. Сама она была пышнотелой, и в весе своем прибывала. Оттого и дарила вещи Глафире. В зиму от нее у Глаши появилась каракулевая шуба. Ясно, что была она велика, но тут уж обрадовался Леонид. Намекали ему соседи, что пальто племяннице давно мало, отдал в ателье – шубу перешили.
Дядя так и не довел ремонт комнаты до конца. Но теперь у Глаши была своя железная койка, свои полки в шкафу, зеркало и свой угол для уроков.
А еще она быстро научилась готовить простые блюда. И порой уже не дядя Леня – ее, а она – дядю Леню ждала с ужином.
Жизнь маленькой Глаши не была легка. Но она выравнивалась. Она была, в общем-то, обычной жизнью детей той поры. Когда безденежье родителей и всеобщий дефицит были нормой, когда дети были предоставлены сами себе, и родители и не думали, что нужно принимать участие в их школьной жизни.
Шло время "хрущевской оттепели". Сама жизнь воспитывала их. Еще фоном звучала война. Не то, чтоб дети думали о ней всегда, но это были дети победителей. Они гордились своим прошлым, своей страной. А еще была уверенность в завтрашнем дне. Уверенность, что если будешь трудиться честно и добросовестно, то все у тебя получится.
А в Питере снегопады сменили дожди. Он, как старая кинопленка, потертая, с помехами, сделался черно-белым. На небе повисли тяжелые тучи с залива.
Все ждали Новый год. И город тоже ждал. На Невском проспекте – неоновые вывески. Новые автоматы с газировкой, и они бегали пробовать – каждый делал по глотку, потому-что деньги были не у всех.
В школе прошла Новогодняя елка. У Глаши не было платья, но Дуся дала ей красивую накидку, и она набросила ее на платье школьное.
А еще они с Юркой ездили смотреть на строительство новой ветки метро: взорвали храм на Сенной, чтоб построить там станцию.
Было холодно, но холод они не замечали. Кругом подстветка. Новый год таил что-то неуловимое, недосказанное, недовыраженное. Еще больше хотелось счастья.
И в квартире накрывали общий стол, и плясали прямо во дворе. И Глашу кружило это общее веселье.
Они пропадали на катке, катаясь на Юркиных коньках по очереди или просто в валенках скользя по льду.
Она читала книги, училась вязать спицами, листала вместе с Юркой журнал "Техника молодежи", болтала с ним о космосе и самолетах, о будущем. Она сблизилась с Любой Мироновой. Дружбой это сближение назвать было нельзя, но и это общение придавало силы.
А еще она узнавала Ленинград. Нет, их мало водили в музеи и на экскурсии. Но Глаша много читала, интересовалась городом больше, чем дети питерские. Бесконечность бегущих проспектов Питера, бесконечность и глубина его истории увлекали ее.
Глаша писала бабе Симе "Ты не горюй по мне, баб Сим. Я уже хорошо учусь, на этой неделе без троек. Записалась в библиотеку, она совсем не далеко. Ем я хорошо, и в школе кормят. Правда, в очередях стоять приходится. Вот вчера стояла за гречкой два часа простояла. Но все равно – я так люблю Ленинград!"
Глаше снились серые колонны, мосты, лед каналов. Снилось будто стоит она на Дворцовом мосту, такая красивая и взрослая. И свежий ветер обжигает ее лицо.
***