Собираясь на охоту, Антон Романович, как всегда, нервничал. Он торопил жену со сбором провианта, орал на Гришку, верного своего шофера, ворчал от нетерпения поскорее выбраться на волю – в благословенную тайгу.
Выехали на двух машинах. Можно было б и на одной, но вторую брали для подстраховки.
Многие хотели поехать с ним, предлагали свои услуги и даже навязывались, но он проявил твердость – устал от людей и не хотел видеть никого лишнего. В первой машине ехал сам с Гришкой, неизменным своим шофером, а во второй – начальник его охраны Володя Тихонов и старый друг и заядлый охотник Вадик Богданов с внуком Мишкой.
По дороге остановились. Гриша, во всех тонкостях изучивший повадки "хозяина", шустро раскинул в просторном рафике клеёнку, достал нарезанный балык, колбасу, свежий сыпучий хлеб, красные помидоры и лимон... Разлили коньяка по железным кружкам – для зоркости.
– Ну, ни пуха, ни пера!
Антон Романович был невысок ростом, подборист, глаза под сросшимися густыми бровями делали его на вид старше. А ещё старше делало начальственное его положение – директор завода, партийный депутат, член различных областных советов.
Он вышел из машины, вдохнул хвойный запах пробуждающегося леса – запах самой жизни, вечный неистребимый живительный дух, за которым и ехал он сюда. Странное дело, после таких выездов всегда наступало расслабление. Он переставал психовать по пустякам, срываться на работников, выискивать у себя хворобу, начинал жить по правильным принципам, как положено. И на какое-то время этого запала хватало.
Ему казалось, что это чувствует и Светлана – жена. Она, конечно, догадывалась о его шашнях. Но, как это установилось между ними с давних времён – без слов приняла условия. Его работа превышала всё. Дело, каким ворочал, искупало все грехи. К тому же совсем недавно сильно она переболела. Оперировали в Москве. Думал уж Антон, что останется вдовцом в свои сорок семь лет. Светлану ему было очень жаль, да и стукнуло ей всего сорок два – совсем молодая.
Когда охотники въехали в небольшой посёлок, двумя рядами тёмных избёнок расположившийся вдоль тракта, уже вставала заря – небо наливалось прозрачной зеленью. Ехали они к знакомому егерю-буряту Баиру и его жене – низенькой неторопливой хозяйственной Дабе.
Возле дома егеря вокруг машин закрутилась свора собак. Антон Романыч пошел по обочине вдоль улицы – захотелось размяться.
Вскоре из дома вышел хозяин. Низенький, темнолицый, в унтах из изюбревой кожи с длинными голенищами, чёрной телогрейке и мохнатой шапке с болтающимися ушами.
Они обнялись.
– Однако, маленьхо подрос ты, Антоша, – обнимал его старик егерь.
Антон, и правда, раздался, растолстел в последнее время, и это обстоятельство его раздражало. Собаки вились вокруг, нетерпеливо поскуливали, тёрлись у ног в предчувствии скорой охоты.
Старику Баиру вручили подарки: две коробки патронов, резиновые сапоги ему и жене, мешок сахара, несколько пачек риса, батарейки, а ещё коньяк и конфеты.
Даба хлопотала без суеты, размеренно, собирая мужа в путь. А потом они отправились к зимовью. Мелколесье переходило в тайгу, сделалось совсем сумрачно, сквозь дикие дебри тянулась просека.
До зимовья добрались с трудом. Они буксовали все больше, пришлось толкать машины. А потом и вовсе оставили их поодаль и тащили всю амуницию на себе.
Тихо и чисто было здесь, земля казалась безграничной, а воздух – неистощимо щедрым.
Антону не терпелось. Мужики устраивались, разводили костер, а он, взяв с собой лишь старика егеря, отправился в тайгу. Хотелось разведать. Старик хорошо знал эти места, это его участок. Здесь можно было встретить лося, кабана, диких коз или изюбря. Медведи тоже водились, но отстрел их был сейчас запрещен. На остальное у Антона имелись лицензии. С бельгийской трехстволкой через плечо: два ствола заряжены картечью, одно – пулей, он шел на широких лыжах за Баиром в глубь тайги.
В тайге было тихо, ни ветерка, ни птиц. Тихо разгорался день, и только с ветвей нет-нет да падал схваченный настом снег. Они бродили долго, уже пролегли покатые голубые тени. Бродили, лишь находя следы.
И тут собаки спугнули зайца, он выскочил из кустов совсем рядом. Антон выстрелил картечью – зайца разнесло в клочья. Кровавым веером легли ошмётки на снегу. Лес, как будто недовольный звуком, загудел, посыпал снегом с ветвей. Но собаки не угомонились. Было тут ещё что-то, тревожащее их.
Справа начинался густой ельник, туда они и направились. За ельником пошел покатый холмистый спуск. Снежные холмики ритмично заполняли пространство. Зрение, слух – все чувства обострились. Запели охотничьи струны. Но собаки рванули всторону. Это были охотничьи собаки, двигались молча, вынюхивая.
– Куда они? Эх, однако, следы ...
Да, Антон тоже увидел лыжню слегка припорошенную снегом. Это расстроило. Хотелось дикости природы, хотелось чувствовать себя хозяином этих мест.
– Оз! – махнул куда-то старый бурят, направил лыжи,– Собака там.
Антон достал ружье, пошел за ним. Шли осторожно, стараясь не спугнуть добычу. Теперь и Антон видел – выученная собака замерла в стойке. Что-то мелкое – на крупного зверя собаки так не реагируют.
Он встал за ствол высокой сосны, посмотрел в прицел. Перед собакой – вытоптанное пространство, ветки и ... и кажется какое-то сооружение и тряпье. Там, под холмом, находилось что-то темное.
Антон решил стрелять. Кабан? И вдруг пришла мысль – а если медвежонок?
Стало жутковато. Медведей тут побаивались, были случаи совсем неудачных охот, окончившихся плачевно. А если это тряпье – растерзанный охотник, то медведь, возможно, где-то рядом? А ещё страшней, если это медвежонок, а рядом – медведица. Но егерь вышел из-за дерева и направился к месту бесстрашно. Держа ружье перед собой, последовал за ним и Антон. Главное – не упасть, если медведь рядом, падение может стать плачевным.
Они подъехали к утоптанной площадке. От ствола в сторону отходила толстая ветка, а возле нее расчищенное явно людьми пространство. Тут валялось какое-то тряпье, бурые пятна. Антон думал об одном – медведь кого-то потрепал. Он озирался по сторонам.
И тут собака завыла. Нехорошо так завыла, как будто возвещая о большом горе.
– Это женщины, – хмурился Баир.
– Чего? – Антон не понял.
Баир отошел и поднял с земли варежку, показал ему. Варежка зелёная с орнаментом грубой ручной вязки.
– Ууу, – опять взвыла собака.
Они оба оглянулись и подъехали к шиповнику, где стояла собака. Ее там явно что-то беспокоило.
– Чего это?
Перед ними, под холмом – землянка. И даже труба расчищена от снега. Антон рискнул, встал на колени, сунулся туда. Да, тут совсем недавно были люди – ещё держалось тепло. Он забрался внутрь, зажёг фонарь – тут было темно. Следом за ним забрался и егерь.
На топчане Антон увидел какой-то светло-коричневый трикотажный свёрток. Антон наклонился, потянул за конец. Тряпка разматывалась, но в свертке явно было что-то еще. И вдруг это "что-то" вывалилось прямо между топчаном и каким-то мешком. И оно зашевелилось. Антон не ожидал, с перепугу ничего не понял, выхватил ружье, прицелился.
Первым сообразил егерь. Он отвел ствол его ружья, наклонился и достал "находку". Бережно и немного неуклюже-боязливо положил ее на тряпку, завернул неловко, быстро и поднял на руки. Стоять тут можно было лишь согнувшись. Это все произошло за несколько секунд. Он взял этот свёрток, как берут детей.
И вот только тогда Антон понял – это же человеческий дитеныш. Только что за голубоватая резина там?
– Басаган... Басаган живая, – приговаривал старый растерянный егерь. Он смотрел то на свёрток, то на Антона, как бы спрашивая – что делать-то?
– Чего это? Ребенок что ли? – Антон зачем-то шептал.
– Да-а. Родил и бросил, однако.
Они вылезли из землянки. Антон озирался опять, как будто мать могла оказаться рядом. Но вокруг – только снежная тайга.
– А там чего? Пуповина? – догадался Антон, – Так ведь ее перевязывают. Перевязывают и отрезают.
– Мороз, а она родил и бросил. Ай-я-яй, – качал головой старый бурят, не слышал его, – Замёрз и умер басаган.
– Умер? Так он умер? А ну-ка, – заглянул Антон в тряпье на руках егеря, – Красный шелушащийся лобик, пушок. Он никак не мог разглядеть личико.
– Приподними, ага... , – он, наконец, увидел красные подтеки, как будто точечные кровоизлияния на виске, закрытые глазки, пупырчатый носик. И тут заметил лёгкое движение синюшных век, как будто ребенок крепче сжал глазки, а потом открыл их и Антон четко увидел взгляд, обращённый на него.
Он отпрянул – до того это было дико. Дико, что ребенок этот ... живой. А ведь он целился, хотел выстрелить. Он что? Застрелил бы живого ребенка? Кровавым веером... Антон передёрнул плечами.
– Баир. По-моему пуповину надо перевязать. Я щас...
Антон быстро стянул бушлат, свитер, достал нож, разрезал свитер снизу и вытянул шерстяную нитку. Егерь сел на колени, ребенка положили на бушлат. Стало страшно, Антон понятия не имел – как и где перевязывают эту пуповину, да и пуповина была какая-то странная. Но он сглотнул страх и все же затянул два узла прямо над округлым торчащим животиком с синими прожилками. Отрезать побоялся.
– Умрет, наверное, все равно. Замёрз. Давай в мой свитер его, а то тряпка мокрая.
Они завернули ребенка в свитер Антона. Ребенок был кое-где в крови. Может иглы шиповника поранили? Егерь стянул с пояса овечью теплую повязку, уложили в нее.
– Ну че...? – Антон держал находку на руках и слышал лёгкое живое тепло, – Ну че? Пошли. Вот уж разведали так разведали. Где ж мать-то?
– Собаки, однако, ее и учуяли. И не одна она – две лыжни. Две женщины.
– Женщины? А почему ты решил, что две женщины, Баир?
– Следы маленькие, не мужчина это. А ещё ... Дух женский, чую я. Бросили девочку замерзать.
– Девочку? Так это девочка?
Ружья забрал егерь, а Антон осторожно переставлял широкие лыжи, стараясь не упасть. В один момент услышал лёгкий писк ребенка, потом писк перешёл в кряхтение. И почему-то Антон улыбался. Надо же, живой...то есть живая. С волнением он и не обратил внимание на пол ребенка.
Они уже подходили к зимовью, когда Антон вдруг остановился.
– Баир, погоди. Слушай, там у нас одни мужики. Чего они понимают в детях. А ее спасти надо. Поехали в поселок, а? К жене твоей. Она же женщина, подскажет. Сразу поехали. Вон и рафик. А ключ – у меня. Поехали.
Баир не спорил. Для него Антон был невиданной величины начальник.
Даба на ребенка смотрела тоже со страхом, сказала что-то мужу на своем языке и начала одеваться.
– Сейчас она женщину приведет, которая понимает. Подождем, – перевел старик.
Они положили девочку ближе к буржуйке. Антон заглянул в тряпье. Ему все нереальным казалось, что она жива. Хотел разглядеть получше. Девочка спала, но как только он ее начал разворачивать, дернула ручками, он испугался и прикрыл ее опять.
Пришли женщины. Старая маленькая тетка подхватила ребенка и унесла за шторку. Они там переговаривались тихонько, Даба исполняла ее указания. И так действовали они уверенно, что Антон успокоился.
Он вышел из дома, закурил. А за ним вышел и Баир.
– Баир, че ж тут у вас детей вот так в тайге бросают? Непорядок.
– У нас – нет. Наши не бросают. Для нас ребенок – праздник. Тут разные живут: нанайцы, ульчи, эвенки ... Чужих себе берут, а своих не бросят. Не наша она. Ваша.
– Не ваша?
– Не-ет. Не местная.
Антон затянулся.
– Не местная. Можно подумать, тут у вас чисто русских нет. Говорил же сам, селение в тайге есть, сектанты какие-то, да и у вас ...
– Не-ет. Они ребенка не бросят, однако. Ты что. Они старой веры. Да и... Там нету молодых. А когда были, сами рожали, в больницу не ехали. Женщины у женщин роды принимали. Случай, однако, был. Следователь приезжал.
– Какой случай?
– Ребенок жил больше года, а документов нету. Женщины женщинам рожать помогают, но ведь документы не дают. А они к врачам не ездят, не по вере это ихней. Наши и то в больнице рожают, а те – не могут. Но ребенка они никогда в тайге не бросят. Нет.
– И кто же тогда?
Баир молчал. Ответа на этот вопрос он знать не мог.
Тем временем женщины управились. В дом пришла молодая девушка с маленьким ребенком на руках – кормилица, пояснили Антону.
Кормилица? О да... Антон был так далек от взращивания младенцев, что и забыл о том, что кормят их грудью. И сейчас очень обрадовался: поест – значит жить будет, значит расти будет...
И, наконец, Антон зашёл к девочке. Теперь она лежала, запеленанная с головкой, подбородочек и курносый нос торчали вверх, щёчки, стянутые пеленкой, казались пышными. На бледных бровках – красные пятна. Может это он неаккуратно ее нес? Какое-то чувство вины перед девочкой не покидало его. Это потому, что чуть не нажал он на курок... а ведь мог...
– Баир, а можно ... Баир, друг. А давай ...
Баир видел метания Антона, не торопил.
– Слушай, Баир. А если мы вернёмся на зимовье, можно девочку у вас тут подержать с месяц. Ну, у той кормилицы, как ее ... Я хорошо заплачу. В долгу не останусь.
– Думаю, можно, – кивнул егерь.
– Ты рассказал жене, что нашли? Пусть молчат они, женщины ваши. Ладно? Я отблагодарю.
– Не надо ничего. Обидишь. Скажу молчать – будут молчать.
Часа через два уже вернулись они на зимовье. Мужики уже хватились их, но о находке оба молчали. Сказали, что пришлось вернуться в поселок за оставленными силками.
Охота Антона от мыслей о девочке отвлекла, но как только вспоминал – нападало на него незнакомое чувство: некий сладостный страх ответственности. Этот страх был вовсе не боязнью, не испугом, а скорее трепетом перед будущим.
Даже трофеи теперь радовали не так, как прежде. Сам интерес к охоте теперь казался примитивным.
Там, в поселке, ждало его другое дело. И казалось ему, что это дело жизни.
***
/ Друзья, повесть "Ты прости меня, папа" будет выложена в несколько публикаций. Если не любите читать урывками, дождитесь ее ОКОНЧАНИЯ/