Пришла первая Питерская весна Глаши.
Небо еще было тревожное и облачное, но уже волнующее. Над крышами Питера кружили голуби и вороны, уходил снег, пятнами сох асфальт. И дышалось ... дышалось глубоко. Весна ощущалась ароматами, звуками, улыбками питерцев.
Очень быстро Глаша нагнала программу, удивляя учителей и одноклассников. Теперь не требовалась ей помощь Юры, она обскакала одноклассников в решении задачек.
В тесной их комнате у нее была своя койка, покрытая вытертым покрывалом, колченогая тумбочка, шкаф с перекошенными дверцами, от старости прибитый к стене, и стол. Но была еще новая настольная лампа, пачка двухкопеечных новых тетрадочек и купленный дядей новый репродуктор. И это приносило радость, она чувствовала себя естественно даже в этом тоскливом неуюте.
Как-то вечером дядя Леня начал разговор.
– Глаш, в общем...Тут такое дело ... Даже не знаю...
– Дядь Лёнь, ты про женщину свою сказать хочешь?
– Ты знаешь? – глаза изумленные.
– Да все уж знают. А как же я?
– Глаш, ты что? Я же ... В общем, ты не против, если я ее к нам приведу? – выдохнул дядя Леня, покраснев с натуги.
– К нам? А как же..., – она хотела напомнить про тетю Альбину. Как-то непонятно было всё это ребенку. Но спросила другое, – А Костя не обидится?
– Костя? А при чем тут... Нет, конечно, нет, – дядя заспешил в убеждении, отодвинул стул, стал ходить по комнате, то беря в руки фарфоровую статуэтку с подоконника, то ставя ее на место, – Ты пойми: он был мне сыном и сыном останется. С детьми не разводятся, понимаешь? Это мать его настраивает против меня, считает, что алиментов не достаточно, а я считаю – вполне достаточно. Разве я виноват, что зарплата... , – он посмотрел на племянницу, вспомнил, что говорит с ребенком, – Глаш, придется потесниться, ладно?
Глаша кивнула. Она была совсем не против потесниться.
А еще сидело внутри некое радостное любопытство и надежда. Ведь женщина в доме, жена дяди – это почти мать. И если она не такая, как Альбина, брюзгливая и ледяная, то есть надежда, что Глаше будет даже лучше и веселее.
Эля появилась в их квартире в первых числах марта. Дядя Леня был необычайно активен, он внес большой твердый чемодан с железными углами, и позвал из коридора свою спутницу.
Она шагнула в комнату, казалось, не дыша, не видя ничего вокруг. Милая круглолицая девушка в зеленом полупальто и вязаной шапке. Руки она держала перед грудью, часто и настойчиво гладила указательный палец на левой руке.
Глаше она понравилась. Точно не такая, как тетка Альбина, совсем другой типаж. Не самоуверенная и не наглая.
– Вот, Эль. Тесно, конечно. Еще и Глаша тут... Давай пальто.
Девушка до того нервничала, что даже не услышала, как поздоровалась с ней Глаша. Казалось, она и не видит ее.
– Погоди, Глаш. Дай она привыкнет, – попросил дядя Леня, – Делай пока свои уроки.
И Глаша послушно отвернулась к настольной лампе, но ясно, что уроки уже не шли: она слушала, что происходило у нее за спиной.
– Сядь, Эль. Видишь, ничего страшного. Вот мы и дома, – говорил дядя Леня ласково и елейно, как с ребенком, – Туалет с ванной прямо по коридору, а кухня – слева.
– Нет, я...
– Ладно-ладно, привыкни пока. А там разберемся. Видишь, это ...это моя племянница Глаша. Она очень рада тебе. Ничего не бойся.
Глаша грызла ручку. Чего тут бояться-то? Не понимала она. Странная эта Эля, было немного жаль ее.
И жизнь у них началась тоже странная.
– Погляди, она ушла? – следующим утром попросила Эля Глашу, приложив ухо к двери.
– Кто? – спросила Глаша.
– Ну, эта... бывшая...
– Тетя Альбина?
– Тихо ты! Посмотри...
Эля откуда-то уволилась, куда-то устраивалась. Утром спешила, но боялась выйти в коридор. Даже в туалет ходила в первый день только с Леонидом. Он стоял под дверью, ждал, когда сработает сливной бачок. Быстро, ни кем не здороваясь, прячась за его спину, Эля проскальзывала обратно в комнату.
– Тихо ты! Посмотри...
Глаша выглянула.
– Наверное, ушла.
– А сын? Их сын позже уходит?
Глаша пожала плечами. Она тоже спешила, опаздывала в школу.
Леонид принес сегодня завтрак Эле сюда, в комнату. Принес сковороду, тарелку, чайник, чашку и еще кучу всего. Принес и убежал на работу. Эля поела. Ясно – посуду убирала и мыла Глаша. Эля не ходила на кухню, боясь не только Альбину, но и всех "настроенных против нее" соседей. Незаметно привычная и быстрая обычно на кухне уборка посуды, сегодня затянулась.
– Ты уходишь? А как же я? Погоди-погоди, вместе пойдем, – просила ее Элеонора.
Пришлось ждать, а потом нестись сломя голову с автобуса бегом до школы.
– Ты чего такая? – встретила ее Люба.
– Аа, у меня дядька женился кажется.
– Женился? И чего?
– Не знаю пока. Странная она. Всего боится.
– Чего боится?
– В туалет одна ходить, – хихикнула Глаша.
Люба тоже рассмеялась, и девчонки смеялись. Так выглядело это глупо.
Такое поведение Элеоноры смешило не только девочек. Уже на третий день подвыпивший Федька стукнул в туалетную дверь, куда прошмыгнула Эля.
– Извините, тут Альбина Прокопьевна в очереди, – просто пошутил.
Эля с перепугу выскочила тут же, промчалась, толкнув Федю так, что он чуть не упал.
Да и Дуся добавляла масла в огонь. Пришла к ним в комнату, села рядом с Элеонорой.
– Ты хошь девчонку пожалей. Че она за тебя посуду таскает, каши твому любимому варит? Замуж пошла, так соответствуй.
– Мне очень тяжело. Вы не понимаете,– Эля сидела ни жива ни мертва.
– А кому ща легко? Ничего тебе Алька не сделает. Она хошь и дура, но на Лёнчика твово ей нас... с высокой колокольни. Только деньги любит, но на тебя нападать не станет. Надо ей очень, прическу портить..., – усмехалась Дуся, Альбину она не любила.
– Вы не понимаете, – твердила свое Эля и морщила лоб.
После ухода Дуси она рыдала в подушку, а Глаша, закрыв уши ладошками, учила уроки.
Чуток оживала Эля, только когда возвращался Леонид. Но и с ним все разговоры сводились к одному:
– Понимаешь, Ленечка, я пытаюсь убежать от своих страданий, но невозможно убежать от того, что внутри меня.
Да и с Глашей, несмотря на ее юный возраст, она говорила странными непонятными фразами.
– Те, кто приносит несчастья, ведь тоже страдают... Правда, Глаш? Тех, кого бросают — всегда жалеют и утешают. Но как быть с теми, кто занимает их место? Как?
Глаша пожимала плечами. Что тут ответишь?
Или:
– Мою болезнь не может вылечить врач, она в сердце. Там всё пусто, как будто нет у меня никакого сердца. Но оно бьется, вот послушай.
И Глаша слушала. Сердце билось.
– На месте, – кивала она и шла стирать свои носки.
Спустя время, Глаша начала огрызаться:
– Ты прости меня, Глаш, но я не могу просто радоваться жизни, – оправдывалась она.
– Не можете? Тогда идите и помойте унитаз. Наша очередь на этой неделе. Или Вы думаете, что это радость?
Но Глаша сама пошла мыть туалет – их очередь.
Элеонора смотрела на нее строго-обиженно.
– Меня никто не понимает! – отворачивалась она.
И Глаше уже казалось, что долгие страдания делают из человека тирана.
Спустя пару недель такой жизни Глаша после школы стала ходить в библиотеку. Там делала уроки. Шла пешком – по ярким улицам, туда, где светило солнце в высоких окнах читального зала. Теперь она могла себе позволить зайти в булочную, взять пирожок и бутылку кефира. Бутылки сдавала. Тридцать копеек – кефир, а потом за сданную тару – пятнадцать копеек возвращалось.
Глаша в своем юном возрасте уже научилась экономить и беречь то, что доставалось ей не так легко, как прочим. Стирать, отпаривать, пришивать и штопать, приготовить простое блюдо, убрать квартиру – ей это было легко.
Однако и ее нервные силы однажды кончились.
***
Мелочи...мелочи... Бытовые мелочи. Но эти мелочи выводили из себя. Эти мелочи вызывали недетские ссоры.
Девочки уже сняли рейтузы, щеголяли в хлопковых чулках. Чулки штопанные-перештопанные Глашины пришли в негодность – колени пузырились. Дядя сейчас, с приходом Элеоноры, стал немного добрее. Дал Глаше рубль на новые чулки. Она на рубль купила двое.
Тогда почти у всех девочек были майки с пристёжками для чулок, а сверху них надевалась комбинация.
Вот и Глаша засмотрелась в магазине на такой детский лиф. Стоила такая майка рубль двадцать. У девчонок есть, и не по одной. А у нее... Глаша подвязывала чулки бельевыми резинками. Ноги перетягивало, но она привыкла.
Ещё больше мечтала она о новой ацетатный сорочке. Конечно, большинство девчонок ходили в простых, так полагалось, но Любка и ещё пара девочек недавно появились в комбинациях шелковых с кружевом. Шептались, что старшеклассницы уже все ходят в таких. Об этом говорили шепотом, боялись, что прознают учителя.
Такие сорочки, и не одну, носила и Элеонора. Глаша потихоньку вздыхала – красивая она.
И решила Глаша, что как только пришлет Саша очередные три рубля, два из них потратит она на новую ацетатную комбинацию-сорочку.
Мечтала... А пока...
И вот однажды утром она не обнаружила на стуле свои бельевые резинки для чулок. Они пропали. Заметалась в поисках. Резинку дала ей тетя Дуся когда-то. Запасной у нее не было. В магазине резинку разбирали влет – дефицитный товар.
Она постучала к тете Дусе. Было неловко будить, но ... Без чулок нельзя, а в школу надо - контрольная. Но тетя Дуся жила на два дома. На этот раз в комнате ее не было.
– Тёть Эль, тёть Эль, – трясла она спящую Элеонору за плечо, та приоткрыла глаза, – Тёть Эль, а Вы мои чулочные резинки не брали? Тёть Эль!
– Резинки? Да-а...
– Брали? И где они? Где? Я в школу опоздаю.
– Резинка? Так я на штрипки их Лёне пришила. Он просил, у них там физкультурная подготовка ...
– Но это же мои резинки! Мои! – Глаша рассердилась очень.
Как идти в школу? Чем чулки подвязать?
И она открыла шкаф, схватила с полки трусы Элеоноры, сунула ей.
– Вынимайте!
– Что?
– Резинку! Мне нужна резинка!
– Ты с ума сошла, это же новые...
– А мне! – Глаша кричала, ее терпение лопнуло, – А мне как быть? Что мне делать?
– Да куплю я...
С Глашей случилась истерика. Наверное, первая за все время жизни здесь. Да она горевала и плакала, обижалась и расстраивалась, но не истерила. Но и ее нервы сдали. Она два раза втянула воздух носом. Всхлипнула и дико закричала:
– Мне сейчас надо! Сейчас!
Лицо ее побагровело. Опять двойная закачка вдохов. Она вывалила все из шкафа на пол, со злобой и нетерпением, схватила трусы Элеоноры, ножницы, резала беспощадно. Элеонора сидела на постели, смотрела на весь этот бардак ошарашенно, моргала сонными глазами.
Терпишь- терпишь, и вот терпению приходит конец.
Резинку Глаша выдернула, разрезала надвое. Все получилось, чулки подвязала, оделась наскоро и вылетела из дома, хлопнув всеми дверьми, какими можно.
Сейчас она ненавидела весь мир! Казалось, попадись ей сейчас на пути Шнырь – задушит. И Элеонору эту она сейчас ненавидела! И всех...и....
Быстро шла к остановке.
Порыв ветра остудил пыл, проник внутрь, заиграл с чувствами. Город двустворчатыми окошечками смотрел на нее, шумел гудками машин, шуршал крыльями вспорхнувших голубей ... и успокаивал.
Вспомнилась песня:
Девочка плачет: шарик улетел.
Ее утешают, а шарик летит...
Глаша стянула с горла шарф, открыла грудь, утерла слезы.
Спасибо тебе, Ленинград!
Порог школы перешагнула спокойная. И в чулках.
***
В начале апреля Глаша заболела. Сначала обложило, заболело горло, начался жар. Элеонора бестолково трогала ее лоб, потом позвала тетю Шуру. Та вызвала врача.
Пришла женщина-врач, выписала таблетки. Следующей ночью к тете Шуре постучал Леонид. Глаша бредила, металась, горела в сухом жару.
Очнулась Глаша уже в больнице. Маленькая кругленькая врач с цветочным именем Нарцисса Розамовна, как услышала Глаша, сказала ей, что она чуть не умерла. Ну, а раз не умерла, то будет теперь жить долго.
В больнице Глаше лежать нравилось. Не нравились только уколы. Тут на втором этаже прямо в коридоре находилась целая нечитанная ею библиотека. Книжки выдавала медсестра, и Глаша взяла книгу Жюль Верна.
– Не рановато? – спросила ее медсестра.
– Нее..., в самый раз.
А еще она с интересом наблюдала за работой медперсонала.
– Ух ты, попали! – стояла за спиной медсестры в процедурке, наблюдала, как та, долго примериваясь, колет знакомой тете Вере укол в вену.
– Ты еще не ушла? А ну, брысь! – и Глаша выскальзывала из кабинета.
С тетей Верой она познакомилась на процедурах. Женщина рассказала, что привезли ее из деревни Моровино чуть живую, сделали операцию и спасли.
– Ох, а ведь никому я не нужна, – вздыхала женщина.
К Глаше в палату никого не пускали, но ей передавали передачки. Тетя Шура пекла пироги, Леонид покупал колбасу, апельсины и конфеты, передавал гостинцы и в окно махал Юрка. Скромно, озираясь по сторонам, он поднимал руку, делал один взмах и смотрел на нее.
А Глаша изощрялась, рисовала и писала ему руками, строила рожицы. Юрка просто стоял и улыбался, стесняясь окружающих. Потом также, единожды махнув, уходил с больничного двора.
Но один день стал исключением. Когда не только палата Глаши, но и другие смотрели на смешно танцующего мальчишку. И было это 12 апреля.
Что с ним произошло! Просто преображение какое-то.
Уже к обеду по больнице разлетелась весть – наш человек побывал в космосе! Говорили только об этом. И имя прозвучало – Юрий!
Глаша знала, Юрка не может к ней не приехать в такой день.
Космос! Это то, о чем они так много читали и говорили. Грезили этой темой.
И он приехал. Стянул пальто под окнами и пошел в вприсядку. Он бегал, изображая самолет, падал на колени в посадку. Такой несуразный и потешный в этих действиях. Глаша насмеялась до слез, смеялись и другие. Написала ему записку:
"У первого космонавта – имя Юрий! Как у тебя!"
А на следующий день ей передали искусно вырезанную маленькую деревянную модель самолета. На боку надпись – "Глаша". Самолетик "Глаша" теперь красовался на ее тумбочке.
***