Нарбиев сидит за рулём, и я вижу, как напряжены его руки, крепко сжимающие руль. Его взгляд жёсткий, устремлен вперёд. Он молчит, но его молчание громче любого крика.
Мы едем в обход железнодорожных путей, по грунтовке, и машина подпрыгивает на неровностях, но скорость не снижается ни на секунду. Он гонит, как будто от этого зависит жизнь, и, возможно, так оно и есть.
Я сжимаю зубы, чтобы не показать, что я боюсь. Даже не скорости, хотя меня всегда трясло, если автобус ехал слишком быстро. Сейчас весь мой страх сконцентрирован на одном — Алина.
Молюсь, чтобы малышка дышала ровнее, чтобы мы успели вовремя. Она дремлет, но не спит глубоко. Ее маленькие пальчики цепляются за мой рукав, и я смотрю на нее, глажу по голове, шепчу что-то ободряющее, хотя сама готова разрыдаться от страха.
Сердце в груди стучит гулко, по плечам мурашки бегут, но я не имею права на панику сейчас, ведь если покажу, что мне страшно, то испугаю малышку. А так моя уверенность даёт ей силы.
Когда машина вылетает на трассу, так сильно больше не трясёт, потому что мы едем по ровной дороге. И уже минут через десять тормозим возле шлагбаума перед проходной в детскую больницу.
Я думала Ринат Каспарович решит ехать в какую-нибудь частную клинику, но он привёз Алину в государственную большую детскую больницу.
Перед нами проезжает скорая — наверное, тоже доставили какого-то ребёночка, которому срочна требуется помощь врачей.
Возле шлагбаума Нарбиев резко останавливает машину, даже не заглушив двигатель, и, сказав что-то охране, въезжает на территорию. Проехав чуть вглубь, он останавливается возле одного из корпусов.
Нарбиев обходит машину, открывает дверь, берет Алину на руки и несёт её к санпропускнику. Я спешу за ним, почти бегу, чувствуя, как ноги подкашиваются от напряжения.
Дверь перед нами быстро открывается, и я вижу, как врачи уже бегут к нам. Они тут же начинают задавать вопросы, берут Алину из рук Нарбиева и уносят ее в процедурную. Мне кажется, что время растягивается, становится густым, тягучим. Я стою на месте, не знаю, куда себя деть, но Нарбиев, который отходил к окошку регистрации, снова рядом, и его присутствие внезапно становится якорем в этом бурном океане страха.
Врачи быстро ставят капельницу, манипулируют шприцами и инструментами, а я смотрю, как игла входит в маленькую ручку Алины, и мне хочется забрать её боль себе.
Но Алина не плачет. Только морщится и жалобно смотрит то на отца, то на меня. Буквально через минуту малышка засыпает, её дыхание становится чуть спокойнее. Я не могу оторвать от неё глаз, пока не убеждаюсь, что кризис, кажется, миновал.
Теперь мы сидим с Нарбиевым рядом с её кроватью в палате. Он молчит, уставившись на дочку, и впервые я вижу в его взгляде не просто холодную строгость, а настоящую, человеческую боль и беспокойство.
Весь этот фасад жёсткости и суровости рушится на моих глазах. Я смотрю на него и понимаю — он не железный, он не робот, как мне казалось раньше. Сейчас он всего лишь отец, который боится за своего ребёнка. Его страх настоящий, осязаемый. Эти переживания делают его живым, настоящим.
Я тихо выдыхаю и незаметно смотрю на него. Каким бы ни был Нарбиев в других ситуациях, сейчас он другой. Мне видится человек, который способен на большее, чем я могла себе представить. В его жёсткости, оказывается, прячется забота, и это сбивает с толку, заставляет меня взглянуть на него по-новому.
Алина начинает дышать ровнее, осиплость и свист уходят, её лицо расслабляется, грудная клетка движется спокойно и плавно, и я чувствую, как напряжение постепенно отпускает. Мы сидим в тишине, и мне хочется сказать что-то ободряющее, но слова словно застревают в горле.
— Я скоро вернусь, — вдруг говорит Нарбиев, вставая. Его голос звучит тише, чем обычно, и в этом тоне слышится усталость. Я киваю, не задавая лишних вопросов. Он выходит из палаты, оставив меня наедине с Алинкой.
Когда он возвращается, я не могу скрыть удивления: в руках у него два бумажных стаканчика с горячим чаем и пакет с едой. Он молча ставит всё это на небольшой столик рядом с кроватью и протягивает мне один из стаканчиков.
— Вам нужно поесть, — говорит он, и в его голосе нет приказного тона, только усталая забота. — Чтобы не свалиться самой.
Я беру стаканчик, и наши пальцы на мгновение касаются друг друга. Мне кажется, что я чувствую какую-то невидимую связь, ту самую человеческую теплоту, которую не замечала в нём раньше.
— Спасибо, — тихо говорю я, глядя ему в глаза. И на секунду мне кажется, что между нами больше нет этой холодной стены. Мы просто люди, которые переживают за одного маленького человечка, который сейчас спит перед нами.
Мы сидим в тишине, каждый сжимает в руках горячий чай. Я не могу избавиться от мысли, что этот вечер изменил многое. Я больше не вижу в Нарбиеве только холодного и безжалостного человека. Теперь я знаю, что он тоже чувствует, боится и заботится. И, возможно, это самое важное открытие за всё время, что я провела в его доме.
Я не заметила, как уснула. Просто выключилась, словно лампочка. Последнее, что помню — мягкий свет больничной палаты и ровное дыхание Алины, которая наконец успокоилась. Но сейчас я просыпаюсь от слабого утреннего света, пробивающегося сквозь жалюзи, и первое, что ощущаю — тепло пледа, укрывающего меня.
Я моргаю, приподнимаясь в кресле, и мой взгляд падает на небольшой столик передо мной. На нём стоит кофе в бумажном стаканчике и небольшой поднос с завтраком — свежие круассаны, яблоко, йогурт. Мой желудок невольно сжимается от голода, но больше меня удивляет, что этот завтрак явно не из больничного меню.
Я оглядываюсь по сторонам и вижу Нарбиева. Он сидит в кресле у окна, погружённый в работу на своём ноутбуке. Его лицо сосредоточенное, взгляд напряжённый, но в то же время спокойный. Он выглядит так, словно не спал всю ночь, но не позволяет усталости выдать себя.
Заметив, что я проснулась, он быстро бросает на меня взгляд, словно проверяет, в порядке ли я, а потом снова погружается в экран.
— Доброе утро, — говорю я, всё ещё немного смущённая. Я медленно касаюсь пледа, осознавая, что это именно Нарбиев позаботился обо мне, пока я спала.
Укрыть меня, принести кофе и завтрак — это не то, чего я могла ожидать от него, того самого холодного и строгого Нарбиева, которого я знала раньше.
— Доброе, — отвечает он коротко, не отрываясь от работы, но я замечаю лёгкий намёк на усталую улыбку в уголках его губ.
— Спасибо, — смущённо говорю я, чувствуя, как краснеют щеки. — За плед и за кофе. Я… не ожидала.
— Не стоит, — его голос звучит ровно, и в нём нет ни следа холодности. — Вам нужно было отдохнуть. Сами понимаете, в таком состоянии вы не сможете помочь Алине.
Я киваю, ощущая лёгкое замешательство от его заботы, но не хочу лишний раз акцентировать внимание на этом. Как бы ни был он суров и замкнут, сейчас я вижу в нём человека, который готов делать всё ради своей дочери. И это меняет многое.
— Как она? — спрашиваю я, переводя взгляд на Алину, которая всё ещё спит на большой больничной кровати, её дыхание теперь ровное и спокойное. — Врач приходил?
Нарбиев закрывает ноутбук, ненадолго отвлекаясь от своих мыслей, и наконец смотрит на меня прямо, словно взвешивая каждое слово.
— Приходил, — отвечает он, и в его голосе слышится облегчение, хотя он, скорее по привычке, держит свои чувства в строго очерченных рамках. — Сказал, что кризис миновал. Температура спала, но ей нужно оставаться под наблюдением, чтобы убедиться, что состояние стабильно. Хотя бы сутки ещё.
— Слава богу, — выдыхаю я, чувствуя, как с плеч спадает тяжёлый груз. На сердце становится легче от этих слов. Я сижу, разглядывая Алину, и не могу удержаться от тёплой улыбки.
— Она сильная девочка, — говорит Нарбиев, и в его голосе слышится такая тихая гордость, что мне на мгновение кажется, будто он говорит это не для меня, а для себя самого.
Мы на секунду встречаемся взглядами, и я вижу в его глазах не только усталость, но и облегчение, и искреннюю заботу о своей дочери. Этот момент кажется таким настоящим и уязвимым, и я вдруг осознаю, что за всей этой его жёсткостью и суровостью скрывается что-то большее — настоящие чувства, забота и любовь.
— Я никогда не думала, что увижу вас таким, — не могу удержаться от тихого замечания, почти шёпотом.
Он на мгновение приподнимает брови, словно удивлён моими словами, но в его глазах пробегает что-то, похожее на тёплый огонёк.
— Какой же я? — спрашивает он, и его тон не насмешливый, а скорее задумчивый.
— Человечный, — отвечаю я, чуть улыбаясь. — В хорошем смысле.
Его губы едва заметно дрогнули, словно он готов был улыбнуться, но в последний момент удержался. Он снова смотрит на Алину, и я понимаю, что для него его дочь — это нечто святое, что перевешивает любые его принципы и правила. Она — его всё.
В этот момент Алина начинает шевелиться, и её глаза медленно открываются. Она оглядывается по сторонам, а потом, увидев нас обоих рядом, её лицо озаряется слабой улыбкой.
— Аня, папа… — шепчет она, её голос всё ещё немного хриплый, но уже спокойный. — Я знала, что вы будете здесь.
— Конечно, мы здесь, малышка, — отвечаю я, сажусь рядом и глажу её по волосам. — Мы всегда будем рядом.
Нарбиев тоже наклоняется к ней, и в его глазах на мгновение появляется такая нежность, которой я ещё никогда у него не видела. Он мягко улыбается дочери, и в этот момент я понимаю, что каким бы он ни был снаружи — строгим и отстранённым, ради Алины он готов на всё.
— Вот было бы хорошо, чтобы Аня всегда была с нами, да, пап? — Алина смотрит на отца. — Я бы этого очень хотела.
— Анна пока никуда и не собирается, — отвечает он, глядя на дочь, а потом переводит взгляд на меня. И то ли просьба в нём подтвердить его слова, то ли требование.
— Я ведь уже сказала тебе, — говорю Алинке. — Я с тобой. Я ведь твоя няня, а значит, других дел у меня нет. Только ты.
— А я не хочу, чтобы ты была няней, — внезапно говорит она, оттопырив нижнюю губу. — Я хочу, чтобы ты стала моей новой мамой, а не эта злая Светлана! Она меня будет обижать, пап! А Аня — не будет. Женись лучше на Ане.
Я понимаю, что Алина — всего лишь маленький ребёнок. Она много не понимает, да ещё и не должна в силу своего возраста. Но внезапно чувствую, как щёки мои начинают теплеть… потому что… потому что Нарбиев переводит на меня свой взгляд и смотрит как-то странно.
Прошли ещё сутки в больнице. Я осталась с Алиной рядом, не отходя от её кровати, а Нарбиев, хоть и не хотел уезжать, всё же уехал. Я видела, как ему тяжело принять это решение, как он до последнего пытался найти причину остаться, но Алина, маленькая, но такая разумная, сказала ему:
— Папа, если тебе нужно работать, ты можешь поехать. С Анной мне не страшно, — её голос звучал так уверенно и спокойно, что Нарбиев, хоть и нахмурился, но всё-таки согласился.
Когда он уходил, я уловила в его взгляде смешанное чувство — нечто среднее между благодарностью и осторожным беспокойством. И, честно говоря, это было странное ощущение — видеть, как этот человек, которого я всегда воспринимала как холодного и бескомпромиссного, вдруг выражает такие искренние эмоции.
— Ну что ж, вопросов у меня к мадемуазель нет, — улыбнувшись, говорит доктор во время обхода. — Температура за сутки тоже больше не поднималась. Так что я могу отпустить вас домой. Только с условием, что ты, Алина, будешь принимать все назначенные лекарства.
— Я буду, — важно кивает малышка. — Аня проследит.
— Конечно, прослежу, — улыбаюсь и сжимаю её пальчики. — Да Алина и сама очень послушная.
— Ну тогда сейчас заполню все бумаги и ждите вашего мужа.
Меня снова бросает в жар, как и вчера, когда Алина, со своей детской непосредственностью выдала про то, что Нарбиеву неплохо было бы жениться на мне.
— Это… я не его жена, — стараюсь спокойно объяснить доктору и чувствую, как ладони потеют. Ну откуда ему было знать? — Я няня Алины.
— Оу, тогда извините, — улыбается врач и уходит к себе в ординаторскую заполнять документы на выписку.
Через полчаса за нами приезжает Нарбиев. Аккуратный и собранный, как и всегда, словно ночь на работе не оставила на нём ни единого следа усталости. Я всё ещё чувствую остатки сна в голове, ощущаю себя помятой и взъерошенной после проведённых суток в больничной палате, но его присутствие, как всегда, действует на меня бодрящим холодным душем.
— Готовы поехать домой? — спрашивает он, бросая быстрый взгляд на Алину, которая уже почти светится от радости, видя отца.
— Да, папа! — отвечает Алина, её глаза горят счастьем, и я чувствую, как внутри у меня теплеет от её искренней радости.
Мы собираем вещи, и я помогаю Алине одеться. Когда она наконец стоит рядом со мной, готовая ехать, я ловлю себя на мысли, что уже привыкла к этой роли. Быть рядом с ней, заботиться о ней — это больше не просто работа, а нечто, что я делаю по собственному желанию, потому что Алина стала для меня чем-то очень важным.
В машине мы едем по дороге, и атмосфера, как ни странно, спокойная. Алина болтает без умолку, рассказывая о своих планах на день, и вдруг её внимание переключается на вид из окна.
— Папа, — говорит она, весело покачиваясь в детском кресле, — давай остановимся в кафе! Я хочу мороженого!
Я жду, что Нарбиев откажется, слишком погружённый в свои дела, но он неожиданно соглашается.
— Хорошо, — отвечает он, мельком взглянув на Алину в зеркало заднего вида. — Мы можем сделать короткую остановку. Только имей ввиду, что мороженое есть придётся медленно, у тебя ведь горло не в порядке.
— Хорошо, — соглашается малышка.
Мы въезжаем на стоянку у небольшого кафе. Я выхожу из машины, помогая Алине, и ловлю себя на том, что в присутствии Нарбиева чувствую себя уже не так скованно, как раньше. Я замечаю, что он больше не вызывает у меня тот панический страх, который был вначале. Но при этом возникает какое-то странное, непонятное чувство — как будто под его взглядом я становлюсь уязвимой и открытой, и это меня смущает.
Мы заходим в кафе, и Алина сразу же устремляется к витрине с мороженым, её глаза сияют от нетерпения. Я не могу не улыбнуться, глядя на её энтузиазм. Нарбиев, стоя рядом со мной, заказывает для нас всех напитки, и я чувствую его присутствие так остро, будто между нами нет ни миллиметра пространства.
— Вы выбрали что-то себе? — его голос звучит спокойно, но я чувствую, что он как будто звучит немного мягче, чем обычно, когда обращается ко мне. Это ставит меня в замешательство.
— Да, спасибо, — киваю я, стараясь удержать на лице невозмутимость. Но что-то в его взгляде заставляет меня ощущать легкое покалывание на коже.
Алина с восторгом берет своё мороженое и направляется к столику, где садится, тут же начав обсуждать с нами самые важные для неё детские темы. Я сижу напротив Нарбиева и не могу удержаться от того, чтобы не смотреть на него исподтишка, изучая его черты. Он спокоен и сосредоточен, а во взгляде проскальзывает тепло, когда он смотрит на дочь.
Это странное чувство внутри меня — оно как тихая тревога, но не пугающая, а скорее волнующая. Раньше я боялась его, его власти и непредсказуемости, но теперь, когда я вижу его таким заботливым и внимательным, моё отношение меняется.
Мы заканчиваем наш короткий перерыв в кафе, и, когда снова садимся в машину, Алина вздыхает от удовольствия, прижимая к себе свою любимую куклу. Она кажется такой счастливой и довольной, и это счастье передаётся всем нам, как лучик солнца в тёмный день.
Пока машина несётся по дороге, а Нарбиев сосредоточенно ведёт, я понимаю, что моё отношение к нему уже никогда не будет прежним. Я больше не вижу в нём только строгого и холодного хозяина. За этой бронёй скрывается нечто большее, что — я только начинаю понимать.
Продолжение следует...
- Часть 8 - будет опубликована 09.05 в 06:00
Автор: «Случайная няня для маленького чуда», Рина Горнеева
***
Содержание:
- Часть 8 - будет опубликована 09.05 в 06:00
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
