Лицо дяди побледнело, он двигался как-то замедленно и молчал...
– А разве тебя не вернули домой?
– Не-ет, – качала головой Глаша, она плохо понимала, о чем говорит мамин брат.
– Так ты приехала, да? А на чем? – он сел на диван, спрашивал как-то отрешённо, как будто не верил своим глазам.
– На поезде, а потом на метро, там тоже поезд был, и на трамвае ехала...
– Как же так? Я же писал..., – растерянно пожимал он плечами, – Ничего не понимаю, – встал, начал снимать кофту, полез в шкаф.
– А чего писал? – спросил Костя.
– Неважно. Уроки учи, – он переодевался, начал снимать рубаху и Глаша решила, что правильней будет выйти.
Прошла на кухню. Федя так и сидел на своем табурете. Только на этот раз глаза его были открыты.
– Это ты съела мою рыбу? Ты или Муська?
– Нет, я чуть-чуть, – Глаша сейчас была совсем потеряна, она ждала объятий дяди – единственного близкого ей человека, брата мамы, а он, похоже, и не рад ей вовсе.
А может он ещё не понял, кто она? А сейчас выйдет, обнимет, спросит про маму, про то, как ехала. И она расскажет ему всё-всё.
– Рыба – это мясо! – рассуждал Федя, – Детям рыбу надо есть. Я тебе ещё поймаю, хочешь?
– Хочу, – кивнула Глаша чисто для поддержания разговора.
– Ооо... вот такую поймал на днях, – он развел руки, – Веришь?
– Верю, – Глаше было не до рыбы.
– Ну всё. Жди. Наловлю тебе-е ...
Он говорил что-то еще. Болтовня его была сумбурной и непоследовательной.
В кухню вошла старушка, которая кормила ее рыбой.
– Отстань от девчонки, Федька.
– А где моя рыба! – стукнул по столу ладонью Федя.
Но старушка ничуть не испугалась, грохнула перед ним сковородой.
– Жри! Опять нахрюкался! И как земля таких носит!
Федя радостно принялся за рыбу.
– Ты не бойся его, деточка. Он только с виду грозный. Будет обижать, мне стучи. Вон моя комната с коричневой дверью. Тетя Шура я. Леонид-то пришел?
– Да, – Глаша оглянулась на дверь комнаты дяди, но ее никто пока не звал.
– Ну, вот и хорошо. Пущай решают, как быть.
А что тут решать? Глаша опять не понимала. Неужели ее могут отправить назад? Но ведь тут мамин брат... И школа... И это же Ленинград. Город ее мечты. И где же тетя Лида с ее вещами?
Она так и осталась на кухне. Федя болтал не по делу, баба Шура ворчала на него, поила его и Глашу чаем. Почему-то тут, рядом с незамолкающим пьяницей и ворчливой старушкой Глаше было уютнее, чем там, в комнате.
– Альбина вернулась, – заглянула в коридор баба Шура.
А вскоре на кухне стало тесно и шумно. Пришла женщина с мальчиком лет шести, пожилая пара и девушка, похожая на студентку. То и дело выходила Дуся с папиросой во рту.
Глаша явно мешала тут. Она прошла в коридор, встала под дверью и услышала женский голос, конец фразы:
– ... приехала к тебе, вот ты и думай! Костя будет спать на диване!
Ей что-то отвечал дядя, но голос его был тише, Глаша не могла разобрать слов. Слышала только слова его жены.
– ... Пальцем не пошевелю!
Сердце Глаши обмерло. Они ругаются из-за нее. Но почему? Ведь они ещё совсем не поняли, что собирается она им во всем помогать, что много места не займет и вообще – она очень хорошая девочка.
И Глаша решительно шагнула в комнату, вскинула голову и громко произнесла:
– Я дома все дела делала. Знаете, как я пол мою? Как положено, тремя водами. Первая – на пол комнаты, потом - вторая. А потом чистой ещё раз... Я ... я и полоскать ходила с бабой Симой. Я...я..., – я учиться буду хорошо, я способная. Я печь сама топить могу, я...
– Хм, – усмехнулась хозяйка, – Жаль... Жаль печи нет, – отвернулась и ушла за ширму.
Зависла пауза. Глаша смотрела на дядю, не знала, что ещё сказать. А он всплеснул руками и засуетился.
– Так, ладно...будем разбираться. Ты на стульях пока поспишь, ладно? Сейчас чего-нибудь придумаем, – поймал глазами сына, застыл, – Кость, а может..., – Костя отвел глаза, – Ну, да ладно, –опять забегал Леонид, – Ооо, вот чего у нас есть, – он вытаскивал из шкафа теплое красное одеяло, с какой-то наигранной радостью,– Матрас тебе обеспечен.
Как же испугалась и подпрыгнула Глаша от крика Альбины, когда вздумала она присесть на краешек кровати.
– Не сметь! Не сметь садиться на кровать! Не сметь!
Вечером, когда Костя с матерью ушли на кухню, дядя сел на диван, понурился, спросил с грустью.
– Значит, померла мама твоя, да?
Мамы не было уже три года.
– Уже давно. И папа... , – чуть не плача ответила Глаша, она вымоталась совсем от событий дня сегодняшнего.
Разделась до майки и трусов и легла на стулья, как только постелил дядя.
Сейчас ей было хуже, чем тогда, когда потерялась она в Куйбышеве. Тогда она нуждалась в помощи и инструкциях, а сейчас нуждалась в сочувствии и понимании. И не находила их.
И было пусто и страшно. Отчего-то страшно. Потому что не почувствовала она плеча, на которое можно опереться.
А каждый ребенок, каким бы самостоятельным он не казался, не может жить без такого плеча. Он будет его искать, чтобы стать счастливым. Будет... Очень трудно вырасти нормальным человеком без опоры. Она как корень для молодого деревца – держит на всех жизненных ветрах.
Глаша устала, но от волнения никак не могла уснуть, думы ее блуждали, страхи росли. Она переживала за радиолу, о которой так и не рассказала, за школьную справку, за свои вещи. Как же она без них? Там и майки есть, и трусы, и вторые чулки. Думала о дяде и его жене, которая не понравилась ей очень.
Думала о школе, и уже не понимала, стоило ли из-за школы ехать сюда? Но вспоминала слова Ксении Васильевны, ее наказы выучиться несмотря ни на что...
Не уверена была Глаша уже даже в своих силах. Как же она будет учиться, если тут так все плохо... Как?
Помог питерский дождь – застучал в окно монотонно и ровно, как будто говорил – все устроится. Дождь и успокоил.
И даже на стульях Глаша спала крепко, не упала.
***
Вечером дня третьего в квартире появилась тетка Лида. Шумная, крикливая, но своя.
Ругала Глашку на чем свет стоит, обнимала, плакала, каялась. И все это одновременно.
А Глафира упала ей в грудь и расплакалась тоже. Тетка Лида не ожидала. Такой Глашу видеть не привыкла, смотрела на нее, хмурясь. Подняла глаза на сидящую с прямой спиной хозяйку, на понурого Леонида.
Житейский опыт и без объяснений подсказал – ага, не приняли девчонку.
– Ну, вот что, – хлопнула себя по коленке, – Детвора, погуляйте-ка, потолковать нам надобно.
А как только дети ушли, заговорила.
– Никого у нее, кроме тебя, Леонид, нету. Сирота девчонка. При чужих людях добрых три года прожила. Бабке Симе памятник поставить надо. Таких поискать. Могла б, всех бы сирот мира приютила. А вам сам Бог велел. Племянница рОдная. Вам ее и кормить, и рОстить, и уму-разуму учить. Чего это она у вас тут слезами плачет? Не видывала я от нее слез, до того смела девка.
Альбина сидела, опустив глаза, но не дрогнула. Леонид молчал.
– Вот, справка еённая. Одни пятерки там. В школу ей надо. Документы при ней. Вот и ведите. Чего молчите-то? А? Воды в рот набрали?
– Вы не кричите тут, пожалуйста, – наконец, заговорила Альбина, поджав губы, – Не на базаре. Лично я вообще тут не при чем. Мы разводимся, Леонид уходит. Комната остаётся нам с сыном.
– Как это? – Лидия раскрыла рот, – Как это разводитесь? А как же...
– Да, – поднял голову Леонид, – Разводимся.
– Так, а как же..., – Лидия потерялась, – А чего ж ты согласился-то Глашку взять?
– Это было ещё до ...до решения развестись. А потом я писал, намекал, но... Не знаю. Может письмо затерялось.
– Намекал. Намекал он, – качала головой Лидия, – Ну, не знаю. Твоя племянница, ты и в ответе. Тебе решать.
– Я решу. Спасибо вам за помощь, – он явно выпроваживал не слишком церемонящуюся с ними гостью.
Но в коридоре она спросила.
– Бабенка у тебя есть что ли? А?
– С чего Вы взяли?
–Ну, так ведь уходишь если. Думала, мож нашел...
– Никого я не нашел. А с Глашей порешаю, так и передайте там. Она ж дочка моей сестры. Все нормально будет.
И этот деревенский грубоватый разговор сдвинул что-то в сознании Леонида. Он вдруг вспомнил маму, детство, их теплые отношения с сестрой. Да, права тетка: племянница – его ответственность.
Он вернулся в комнату, позвал Костю. Лицо его покраснело от натуги. Он решительно произнес:
– Спишь с матерью на кровати сегодня! А мы с Глашей – на диване. И без возражений!
***
В ближайшую к дому школу Глафиру не взяли – переполнена. А в другую –пешком далеко.
– Я дойду, – подняла она просящие глаза на дядю, когда они вышли из кабинета директора.
Дядя Леня не отреагировал, промолчал, подумал.
– Ладно, сюда пойдешь. Проездной куплю.
Все эти последние события, неприятности, вся суета большого города Глашу оглушили. Она изменилась. Почувствовала себя песчинкой в море, да еще и никому не нужной обузой, нарушившей текущий порядок жизни.
Она хотела бы доказать, что она никакая не обуза, что может быть даже очень полезной. Она привыкла это доказывать, но сейчас от нее требовали только одно – не мешать.
– А давайте я половики вытрясу, – предложила однажды жене дяди, но та так на нее посмотрела, что Глаша выскользнула на кухню.
Полы просили помывки, пыль лежала на мебели, чернели покрытые многолетним слоем пыли вентиляционные решётки, но Глаша боялась что либо трогать. Хорошо хоть с радиолой обошлось – оказалось, она и была сломана.
– А чинить не станете? – спросила она Костю.
– Не станем. Ты чего не понимаешь, что они разводятся?
– Из-за меня?
– И из-за тебя тоже.
Костя разговаривал с ней мало. Дулся из-за мамы, которая всю свою обиду на мужа сейчас переложила на его племянницу. И все-таки Костя разговаривал с ней больше, чем его отец и мать.
Питались они раздельно: Костя – с мамой, а Глаша – с дядей. Дядя Леня варил вечерами жидкий суп и серые макароны или картошку. Но Глаше вполне хватало. К тому же тетя Шура подкармливала ее. Она часто жарила рыбу и пекла пироги.
– Тетя Шур, а меня берут в четвертый класс, – сообщила радостно Глаша соседке.
– Ооо! А я думаю, че это мне так сегодня пирог с повидлом испечь захотелось, а оно вона что. Портфель-то собрала?
– Нет. Не знаю, что надо, – вздохнула Глаша, скажут потом, наверное...
Удивительно, но дядя Федя оказался очень молчаливым в трезвом своем состоянии. Как будто в доме жили два разных человека: дядя Федя трезвый и дядя Федя пьяный. В голове Глаши при виде дяди Феди пьяного звучали "Шаланды полные кефали, в Одессу Костя привозил...." , а когда он был трезв – не узнавала.
Тетя Шура жалела его. Рассказала Глаше, что он был в плену у немцев, долго сидел в тюрьме и все его за это бросили.
***
Накануне дня, когда надо было первый раз поехать в школу, Глаша никак не могла уснуть. А проснувшись, с минуту не открывала глаза, улыбаясь, загадывая, как сегодня пройдет ее первый школьный день.
Она оделась аккуратно, заплела две жиденькие косички. Долго стояла в коридоре, ждала пока соберется дядя Леня, очень боялась опоздать. Сегодня он должен был отвезти ее, а уж потом – сама.
И небо было затянуто беспросветными тучками, и дядя Леня спешил, раздосадованный тем, что сегодня надо ее провожать в школу, а все равно на душе жила радость.
Все спешили на работу, а Глаша смотрела на свое отражение в витринах магазинов и всеми клеточками своего тела чувствовала особенность этого дня. Всё вокруг принадлежало ей, и сама она стала неотъемлемой частичкой этого города. Школьницей, спешащей сесть за парту.
И почему другие не замечают этого? Почему не поздравляют ее?
Она думала, что дядя Леня познакомит ее с учителем, но вышло всё не так. Он убежал, а ее оставили с вахтершей.
– Та-ак... Это тебе на третий этаж надо, в триста десятый. Не помню, как учительницу звать. Спросишь там.
Глаша нашла кабинет триста десять. По большому кабинету с высокими окнами носилась детвора, шум, гам. Девчонки, в коричневых платьях с белыми воротничками, свесив ноги, сидели на подоконниках. Но были тут девочки и в простых кофтах, как и Глаша.
На нее никто не обратил внимания. Она тихо села на свободное место на последней парте. Куда-то подевались ее смелость, артистизм и общительность. Здесь было всё другим, она привыкала.
Прозвенел звонок. В класс вошла учитель, женщина средних лет. На ней было серое платье с отложным вязаным воротником. Все встали, пропели что-то невнятное.
А потом начался урок математики. Все дружно открывали тетради, учебники. У Глаши не было ни того, ни другого. Достала листик. Какой-то мальчик зачитал задачу вслух, Глаша вся напряглась, пытаясь запомнить цифры условия.
Учитель говорила вещи вообще непонятные. У Глаши чуть слезы не потекли: все понимали, кивали, быстро отвечали на вопросы. Все, кроме нее. Она так привыкла быть лучшей в классе, а здесь ...
Потом все начали решать самостоятельно, наклонилась над тетрадкой и Глафира. Учительница пошла по рядам.
– Это кто? Ты что делаешь? – заглянула к ней в листы.
– Пишу, – ответила Глаша.
– А ты откуда? Ребята, а что это за девочка?
Все обернулись на нее. А Глафира, как воды в рот набрала.
– Ты почему молчишь?
– Я учиться приехала, – закусила она губу, забыв, что надо бы представиться и объясниться.
– Ой, еще одна клуша деревенская на нашу голову, – буркнул кто-то.
– Окунев! А ну, замолчал! – и тут учитель вспомнила, – Так ты новенькая что ли? Эээ ... кажется... Федорова? Нет?
– Федотова, Глафира Федотова.
Класс прыснул. Чего смешного, Глаша не поняла. Она стояла, красная, как рак.
– Точно! А у директора была? Она должна была... Впрочем, она ж на совещании... А где учебники? Ты еще не получала учебники? А откуда списываешь условие задачи?
– Читали. Я запомнила..., – пробурчала Глаша.
– Да? Запомнила? Ну, хорошо. Миронова, поди сходи с девочкой в библиотеку. Скажешь Анне Павловне, чтоб выдала всё для четвертого класса.
Ладная девочка в коричневом платье в складочку встала из-за парты, кивнула ей.
– А ты откуда к нам? – спросила в коридоре.
– Из Союзного. Это на целине.
– Ооо, целинница. А чего без формы. У нас ругают.
– У меня нету пока.
– Странно. В школу пришла, а формы нет. А ты хорошо училась?
– Да. Отличница.
– Отличница? Ну-у, у нас почти нет отличников. Римма Сергеевна строгая. Чуть ошибешься – минус балл.
– Я у вас и не буду отличницей. Я сегодня ничего не поняла. Как пень сухой сидела.
Девчонка рассмеялась.
– А ты смешная. Ладно, пошли быстрей...
Девочку эту звали Люба. Люба Миронова.
Про форму Глаша говорить дяде не стала. Ровно также, как не говорила про сапоги. Он спросил как-то, когда вышли из автобуса, почему она хромает – хромалось именно после сидения. Но она наврала, что стерла ногу.
Дядя и так нервничал из-за нее. Она чувствовала это. Присутствие племянницы его раздражало. И докучать сейчас ему расходами не хотелось. Может быть – потом.
Вообще, Глаша как будто и сама застывала в холодной петербургской осени. Сыпались и сыпались с деревьев листья, холодало. Печальное равнодушие, подобное тому, с каким наше северное солнце отворачивается от земли, закрадывалось в ее душу, приводило в оцепенение все жизненные функции. Сейчас ее сердечко не способно было к энтузиазму, а душа – к радости.
– Ты чего-то грустная. Приехала, вроде, другая, – даже соседка тетя Галя заметила, что пропал у девочки блеск в глазах.
Школа давалась с трудом. Глафира поняла, что способности ее сильно преувеличены. Да и заниматься особой возможности не было. Стол в комнате занимал Костя, а на кухне – всегда люди, всегда отвлекающие разговоры. Глаша, конечно, привыкла. Разбирала упражнения на коленках, а потом старательно выписывала.
Тетя Шура звала к себе, но Глаша уже провела эту черту: черту между детскостью, когда кажется, то все счастливы от общения с тобой, и взрослостью, когда понимаешь, что у взрослых свой понятный только им мир, и там нет места ей.
В классе еще близких подружек не появилось. Глаша откровенно тосковала. Как будто льдинка засела в сердце. Она меньше улыбалась, перестала восторгаться мелочам. Даже Муську не гладила.
***
Возвращаясь из школы, Глаша проходила мимо гастронома. Заглядывала на витрины. Есть почему-то хотелось всегда. Отец кормил, как мог. А еще она, как сирота, получила в школе талоны на дополнительное питание, ходила в столовую. Но питание там было скудным, а растущий организм в холодное время года требовал пищи.
Во дворе гастронома высились штабеля фанерных и деревянных ящиков. И однажды, в редкий солнечный день, Глаша вдруг увидела, как какой-то мальчишка протискивается в узкую щель меж этих ящиков. Он протиснулся и исчез там – в глубине.
Она прошла сначала мимо, но вернулась. Любопытство взяло верх. Боком протиснулась туда и она.
И вот удивительно: в довольно просторном пространстве там на ящике сидел этот мальчик, черноглазый, остролицый – он что-то строгал ножом.
– Здравствуйте, – поздоровалась Глаша.
Рука его застыла.
– Здрасьте, – ответил он и опять принялся строгать.
– А ты его это тут?
– А ты? – ответил мальчишка.
– Ну, я увидела, как ты лезешь и... А чего это ты делаешь?
– Модель.
– Модель?
– Это планка для модели самолета. Я сюда за планками лазаю.
– Ааа, – Глаша приземлилась на ящик, посмотрела вверх.
Над щелью в ящиках высилось питерское небо.
– А тут хорошо. Мне нравится.
– И мне, – он тоже посмотрел на небо, – Тут небо кажется выше.
– Ага, точно.
– Только тут ругают. Ты никому не говори, ладно? – попросил он.
– Не скажу, – мотала головой Глафира.
Он строгал, и она сидела и наблюдала за его работой. И как-то хорошо и спокойно было вот так сидеть в этом ящичном уединении. Не хотелось к Костику в коммунальную квартиру, хоть вот он – дом, рукой подать. Хотелось сидеть с этим чужим молчаливым мальчиком.
– Пойду, – вздохнула, – Уроки надо делать. Я ничего не понимаю в этих уравнениях. И чему там равен этот икс?
Она никак не могла догнать класс, особенно трудно давалась математика.
Мальчик перестал точить палку, посмотрел на нее черными глазами-бусинами.
– Чего там у тебя? Давай...
– Чего давать?
– Чего-чего... Уравнения.
– Математику? А ты сам-то в каком классе?
– В пятом, но это не важно. Я тебе и для седьмого всё решу. Но не хочешь, и не надо...
Глаша удивилась. Ростом он был ниже ее... В пятом?
Она достала учебник, показала уравнения. Он начал объяснять, потом вздохнул.
– Да ты даже основ не знаешь. Скобки раскрываешь неправильно. Сегодня подскажу, а завтра подходи сюда в это же время, позанимаемся. Я тут буду...
Они стали часто встречаться. Звали мальчика Юрка. Юрка разбирался в математике виртуозно. Он стал первым настоящим другом Глаши.
А когда пошли дожди, а за ними и дожди со снегом, перебрались для занятий они к Юрке домой. Жил он в такой же коммуналке с мамой. Мама его женщиной была мягкой, добродушной, днем она работала. Такой дружбе нелюдимого своего сына с девочкой была только рада.
– А ты на Неве была? Мосты видела? – спросил как-то Юрка.
– Нет.
И он повез ее. Цепочки огоньков вдоль набережных, цепочки огоньков на мостах. Подсвеченные здания, колонны. Величавая, в плавном своем течении, Нева застывала в нежной снежной грусти.
И Глаше сейчас казалось, что река затаилась, потому что копит силы. Вот также, как и Юрка, как и она.
Глаша опять улыбалась, глядя на реку в огнях, на мосты над Невой.
Она вдруг поняла, что все трудности и дождь этот вперемешку со снегом лишь помогают им расти, тянуться к небу, ввысь. Туда, где обязательно сбудутся все их мечты. И Юрка станет летчиком, и она ... Кем-то обязательно станет и она.
Несмотря ни на что...
***
А в глазах плещет радость, и ветер всегда с Невы.
И зонтов здесь не надо, под каплями синевы
Мы растем быстрее и тянемся к небу, ввысь,
Где мечты зажглись...
/П.Корде/
ПРОДОЛЖЕНИЕ в понедельник, друзья
🙏🙏🙏
Ваш ...