Елена сидела на широком подоконнике и пила чай. Она любила так делать с раннего детства: смотреть на вечернюю Тверскую, где огни ресторанов и витрин превращали Москву в гигантскую шкатулку с драгоценностями. Теперь ей было уже тридцать два, она работала архитектором во вполне успешном бюро, и эта квартира — трёхкомнатная, с высокими потолками с лепниной и рассохшимся паркетом — было всё, что осталось от бабушки и мамы, память о которых жила в каждом уголке: в обоях и лампах, книжных полках с книгами, которые собирала ещё бабушка, а потом и мама и эта квартира была её крепостью, её родным, тёплым миром.
******
— Лена, привет! — голос отца в трубке звучал нарочито бодро, почти молодо.
— Привет, пап.
— Мы с Галей тут сидим на нашей старой веранде, думаем о будущем. Ты приедешь на выходные на дачу? У нас уже фундамент для будущего дома залили, такая красотища будет!
Она подавила желание спросить, откуда взялись деньги на фундамент. Отец, Игорь Сергеевич, всего чуть больше полугода назад похоронил её мать, а через три месяца позвонил и сказал ровным голосом: «Ленок, я женился». Его нынешней жене, Гале, было тридцать семь, всего на четыре года старше Лены. Она работала продавцом в мебельном салоне и, по слухам, умела варить такие борщи, от которых мужчины теряли голову. Лена тогда просто молча положила трубку и не разговаривала с ним две недели.
—Пап, слушай, я занята. Приеду, когда смогу.—ответила Лена.— Но скорее вообще не приеду и не ждите.
—Ладно, ладно... — отец замялся.—Тут такое дело... Галя хочет с тобой поговорить.
Лена закатила глаза. Она уже знала, о чём пойдёт речь. Знала ещё с того раза, когда мачеха впервые приехала в квартиру на Тверской, обвела её жадным взглядом — от огромных окон до старых книжных шкафов — и сказала таким приторным сладким голосом: «Леночка, какая красота! И сколько же такая квартирка сейчас стоит, просто интересно?»
Тогда Лена еле сдержалась, чтобы не выпнуть наглую мачеху под зад коленом из квартиры.
—Давай свою Галину, — холодно бросила Елена. — Слушаю.
В трубке зашуршало, потом раздался звонкий, чуть картавый голос мачехи:
— Леночка, ну здравствуй, солнце! Как ты там, бедная, одна одинешенька в Москве? Неужели не тесно, не душно? У нас тут воздух, природа, мы такой дом запланировали! Двухэтажный, с бассейном, представляешь?
— Галина, а можно к сути нашего разговора? — голос Елены стал ледяным.
— Ну зачем ты так официально? — мачеха обиженно вздохнула. — Мы с Игорем всё обсудили. Вам с мамой эта квартира досталась от бабушки, но теперь-то... Жизнь идёт вперёд и сейчас модный тренд жить за городом. Кому нужны эти квадратные пыльные метры в душном центре? Ты девушка молодая, могла бы снять себе уютную однушку где-нибудь в Одинцово, а за деньги, вырученные от продажи квартиры мы построим здесь большой дом с террасой. Выделим тебе комнату наверху с балконом, с ванной джакузи, будешь приезжать, когда захочешь...
— Я выписываться не собираюсь, — перебила Лена масляные трели мачехи. — И квартиру продавать тоже.
— Но-но-но, милая, не горячись, — в голосе Гали появились жёсткие нотки. — Ты что, единоличная собственница? Там же отец тоже наследник между прочим. У вас равные права. И знаешь, мы с ним уже обсудили, что старенький домик, который мы купили между прочим за мои деньги, — это, конечно, хорошо, но стройка большого дома — это совсем другие расходы...
— Галя, я сказала. Нет.
— Крохоборка ты, Лена, — вдруг выпалила мачеха, и вся сладость испарилась. — Настоящая крохоборка. Сидишь в своей прабабкиной рухляди, как мышь на мешке с крупой, а отец твой в старой халупе живёт, потому что ты ему не хочешь помочь. Стыдно должно быть.
— Передай трубку отцу, — потребовала Лена.
— Что дочка?
— А то, — Лена глубоко вдохнула, — Что если ты будешь настаивать на продаже квартиры, то ты меня потеряешь навсегда. Или пусть твоя Галя знает, что если я и соберусь продать квартиру и вложить деньги в строительство дома, то пусть готовит документы — я стану совладельцем загородной недвижимости. И моя доля должна быть пятьдесят процентов. И никак иначе.
Она положила трубку и долго смотрела в окно, чувствуя, как где-то в груди разрастается чёрная, плотная тяжесть. Мать умерла весной, и до сих пор у неё стояли перед глазами её руки — тонкие, с набухшими венами, бессильно лежащие поверх больничного одеяла. А эта квартира... Сейчас эта квартира, каждая трещина в паркете, каждая царапина на подоконнике — это была настоящая, живая память об ушедшем самом близком человеке.
Через два дня отец приехал сам.
Они встретились в большой комнате — той самой, где когда-то стояла ёлка и где мама заваривала чай в высоком заварном чайнике. Игорь Сергеевич похудел, посерел, но глаза горели каким-то лихорадочным блеском. И он прямо с порога начал:
— Лена, ну что ты в самом деле! Галя хороший человек, она просто хочет, чтобы у всех была нормальная жизнь. Пойми, тот дом, что мы купили — он же разваливается почти. Крыша течёт, участок зарос, зато место какое! Мы уже проект заказали. Неужели ты не хочешь, чтобы у твоего отца наконец-то сбылась мечта и появился приличный дом?
— Папа, — она стояла напротив него, скрестив руки на груди. — Мама умерла восемь месяцев назад. Восемь. Ты уже успел продать машину, не спросив меня, между прочим, её ювелирку этой своей Гале вытаскал, туалетный столик карельской берёзы — тот самый, который она от своей бабушки получила в наследство, упёр. Я молчала. Квартира — это всё, что у меня осталось в память о маме и бабушке.
— Но ты пойми! — отец почти закричал. — Она ведь таких денег стоит! Их же можно вложить более рационально, построив дом! Тем более, что мы с Галей в какой-то конуре живём, понимаешь? У нас нет душа нормального, туалет на улице, а ты...
— Так зачем вы купили эту конуру? — перебила Елена. — Зачем вообще уехал за город, если у тебя нет денег на стройку? Это ты решил или она?
Отец замолчал. Отвернулся к окну, к тому самому, откуда вся Москва как на ладони. И тогда Лена поняла всё. Поняла, что этот чужой, потерянный человек, который боится одиночества больше смерти, готов продать последнее, лишь бы молодая жена улыбалась ему по утрам.
— Папа, — она подошла и встала рядом. — Я скажу тебе последний раз. Если завтра квартира будет выставлена на продажу — я разрываю с тобой любые отношения. Ты меня больше не увидишь. Не дождёшься. И звонить не стану. Я даже на твои похороны не приду, потому что для меня тебя не станет.
— Ты не можешь так... — испуганно прошептал он обернувшись.
— Могу. Или второй вариант, который я уже озвучила. Я становлюсь совладельцем дома. Моя доля — пятьдесят процентов, ровно столько, сколько и в этой квартире. Так распорядилась мама по завещанию. И по другому не будет. Без вариантов. Тогда я согласна продать свою долю в квартире, но две трети вырученных денег идут на стройку, а треть — на счёт, лично мне. Это тоже не обсуждается.
Отец молчал долго. Потом выдохнул и сказал:
— Галя ни за что не согласится.
— Значит, нет, — пожала плечами Елена. — Выбор должен сделать ты, а не Галя.
********
Отец вернулся обратно и между ним и Галиной разразился такой скандал, что слышали все соседи. Она кричала, что Игорь «червь конторский», «старик», и «тряпка». И что она не собирается терпеть в своём доме «чужую бабу». Обозвала падчерицу крохоборкой. Потом она собрала сумки и уехала на такси. А утром подала на развод.
******
А тем временем Лена сидела дома и смотрела в окно. В ушах всё ещё звенел голос мачехи — тот самый, в трубке, приторно-сладкий, как искусственный мёд, а потом вдруг прорывающийся звериным оскалом: «Крохоборка! Крохоборка паршивая! Всю жизнь нам сломала!»
Она не плакала. Не звонила отцу. Только сидела на кухне, пила холодный чай и смотрела, как за окном гаснут огни вечернего города. Мамины часы на стене тикали громко, как большое, доброе сердце.
Через два дня вернулся домой отец. С пустыми руками. Сел на тот же стул, на котором привык сидеть, пока была жива мама, и вдруг заплакал, утирая украдкой слёзы ладошкой.
— Она бросила меня, Лена. Сказала, что я слабак, что не сумел продавить дочку. Сказала, что уедет к какому-то Егору из Пензы, и что он и дом построит, и бассейн с золотыми рыбками.
Елена не двинулась с места. Ждала.
— Прости меня, дочка, — выдохнул он. — Прости дурака.
Она подошла, молча налила ему чаю. Поставила на стол пирожки испеченные по маминому рецепту. Сказала только одно:
— Бассейн мы построим, папа. Маленький. Без Галины. И без золотых рыбок. У нас вообще-то с тобой ещё дача есть. Так что справимся.
Отец кивнул, снова смахнув слёзу. А на стене всё так же тикали мамины часы, и за окном горела Москва — большая, чужая и до боли родная. Квартира удалось сохранить. А дом они всё-таки построили — небольшой, уютный, с террасой и садом. Без бассейна. Зато свой собственный, который никогда и никуда не денется.