— Мам, ну ты не понимаешь, — Лена говорила ровно, без тени смущения. — Здесь так не принято. Нельзя нарушать договоренности. Мы выделили время для тебя на завтра: завтра мы как раз будем закупать продукты. А сегодня — это наш личный вечер. И повторюсь, мы на тебя не готовили.
Окна в квартире дочери выходили на тихую улочку с аккуратными домиками под черепицей. Галина Петровна стояла возле дома с чемоданом на колёсиках и чувствовала, как сердце колотится от волнения. Она не предупредила о приезде. Решила сделать сюрприз. Три года не виделись! Три долгих года, пока Леночка осваивалась в этой чужой, чистой и правильной Германии.
В руке Галина Петровна сжимала пакет с домашними пирожками — с капустой и с повидлом. Леночка так любила их в детстве. «Ну, сейчас я их накормлю!» — подумала она, нажимая кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щелкнул замок.
Дверь открыла Лена. Но не та Лена, которую она провожала три года назад, а другая — похудевшая, с короткой стрижкой и спокойным, чуть отстраненным взглядом.
— Мама? — голос дочери дрогнул, но скорее от неожиданности, чем от радости. — Ты… ты что? Мы же договорились на завтра. Я бы встретила тебя в аэропорту.
— А я вот, — Галина Петровна шагнула вперед, пытаясь обнять дочь, но чемодан и пакет мешали. — Решила сюрприз сделать! Думаю, приеду пораньше, помогу вам с ужином, поболтаем. Соскучилась, сил нет!
Из глубины дома вышел Клаус, зять. Высокий, светловолосый, с идеально выбритым подбородком. Он чопорно кивнул, произнес: «Hallo, Galina», и бросил быстрый взгляд на Лену.
— Мама, проходи, — Лена взяла у неё пакет с пирожками, но в гостиную не пригласила. — Ты, наверное, устала с дороги. Мы сейчас обсудим… ситуацию.
— Какую такую ситуацию? — Галина Петровна удивленно замерла. — Я приехала к вам в гости, Лена. На целых две недели!
— Да, но мы ждали тебя завтра, — терпеливо, как ребенку, объяснила дочь. — Клаус сегодня устал на работе, и я тоже. Ужин приготовлен только на нас двоих.
Галина Петровна почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она перевела взгляд на зятя. Тот стоял, сложив руки на груди, с фальшиво- натянутой улыбкой и непроницаемым лицом. Он не взял тяжеленный чемодан, не предложил пройти и даже не предложил ей стакан воды.
— Так я… я что, есть не буду? — голос женщины дрогнул. — Я вообще-то с самолёта, Лена. Я же вам гостинцев привезла. Пирожки вот…
— Мам, ну ты не понимаешь, — Лена говорила ровно, без тени смущения. — Здесь так не принято. Нельзя нарушать договоренности. Мы выделили время для тебя на завтра: завтра мы как раз будем закупать продукты. А сегодня — это наш личный вечер. И повторюсь, мы на тебя не готовили.
Галина Петровна стояла посреди чужой, стерильно чистой прихожей и чувствовала себя попрошайкой. Ей казалось, что земля уходит из-под ног. Вот он, момент, который она рисовала в воображении все эти три года: объятия, слезы радости, накрытый стол, долгие разговоры до утра. А вместо этого — ледяной взгляд зятя и спокойная, рассудительная логика дочери, которая была страшнее любой пощечины.
— А постелить мне хотя бы можно? — тихо спросила она, чувствуя, как обида закипает внутри, обжигая глаза слезами. — Или мне на вокзал идти?
Лена вздохнула, взглянула на Клауса. Тот что-то коротко бросил по-немецки.
— Клаус говорит, ты можешь пройти в гостевую комнату. Но без ужина. Мы можем сварить тебе кофе и дать хлеб с сыром.
— Кофе и сыр, — эхом повторила Галина Петровна. Чемодан вдруг показался ей неподъемным, а пирожки в пакете — уродливыми и ненужными.
— Пойдем, я покажу тебе комнату. — Лена двинулась по коридору.
Галина Петровна вошла в маленькую, но очень уютную комнатку. На кровати лежала стопка свежего белья. Всё было идеально. И это идеальное спокойствие взбесило её окончательно.
— Лена! — сказала она, поворачиваясь к дочери, голос её дрожал от еле сдерживаемых эмоций. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты меня унизила. Ты и твой… твой Клаус. Я твоя мать! Я три года тебя не видела! Я приехала, я думала, вы мне рады будете, а вы? Вы даже за стол меня не пустили! Потому что ужин на двоих! Да у нас на Руси последний кусок с гостем разделят, последнюю краюху! А ты ведёшь себя как самая настоящая немчура! Но ты ведь русская, Лена!
— Мама, прекрати, — Лена нахмурилась. — Это тебе не Русь. Это Германия. Здесь другие правила. Нужно уважать чужое время и чужой покой. Ты не предупредила — это твоя проблема.
— Моя проблема?! — голос Галины Петровны сорвался на крик. — А то, что ты за три года ни разу не приехала, это чья проблема? То, что я копила на билет год, откладывая с пенсии, чтобы тебя увидеть, это тоже моя проблема? Вы тут со своим Клаусом, наверное, по минутам расписали, когда вам любить друг друга, а когда мать принимать!
— А вот это уже хамство. — ледяным тоном ответила Лена. — Мы создали свою семью. У нас свои устои. Или ты принимаешь наши правила, или…
— Или что? — Галина Петровна вытерла набежавшие слезы тыльной стороной ладони. Она почувствовала страшную пустоту внутри. Она смотрела на свою девочку и видела чужую, холодную женщину. Женщину, для которой планы и порядок оказались дороже материнских чувств.
— Или, видимо, нам действительно лучше видеться реже. — закончила Лена.
В её голосе не было злости, только холодная констатация факта.
Галина Петровна молча прошла мимо неё обратно в прихожую. Она взяла пакет с пирожками, которые всё еще стояли на тумбочке, развернулась и пошла к выходу.
— Мама, ты куда? — в голосе дочери впервые за весь вечер мелькнуло что-то живое, похожее на испуг.
— Домой, — коротко бросила Галина Петровна, не оборачиваясь. Она громыхнула чемоданом по ступенькам крыльца, с трудом спустила его вниз и, не оглядываясь на освещенные окна, побрела по чужой, аккуратной улочке в никуда.
Она нашла гостиницу при вокзале, заплатила за одну ночь бешеные деньги, а утром уехала обратно. Всю дорогу в самолёте она проплакала. Позвонила только один раз, когда была уже дома.
— Ты уехала? — голос Лены звучал растерянно. — Мы ждали тебя к ужину сегодня. Клаус купил рыбу.
— Ешьте свою рыбу вдвоем! — сказала Галина Петровна и положила трубку.
Она больше не звонила. Дочь звонила несколько раз, писала сообщения: «Мам, ты чего? Мам, это же просто культурные различия. Мам, ну прости, если что не так». Но Галина Петровна не отвечала. В её душе захлопнулась дверь. Плотно, на засов. Не потому что она не понимала «культурных различий». А потому что поняла другое: для дочери эти «различия» стали важнее, чем кровная, самая близкая связь. И сидеть за столом, куда её не позвали, даже если это «просто правила», она больше не хотела. Ни в Германии, нигде.
Так же на моём канале можно почитать: