— Барышню нашу, Марью Николаевну, мы все помним. — он перекрестился. — Красавица была, добрая. Как замуж вышла за княжича, все радовались. А через год она в пруду утопилась.
— Я слышала. Несчастный случай?
Митрич оглянулся на неё. В его глазах было что-то такое, отчего Анне захотелось спрыгнуть с телеги и бежать обратно на станцию.
— Случай, — сказал он медленно. — Случай, говорите? А зачем она, барышня, ночью, в грозу, к пруду пошла? Зачем её там нашли с ра збитой головой? Ут опленницы, они тихие, барышня. А у ней висок был прол омлен. Я сам видел, когда её вытаскивали.
Глава 1
Октябрьское утро было серым и промозглым, как и всё в доме дальней родственницы Анны, где она обитала последние полгода на правах приживалки. Дождь барабанил по жестяному подоконнику, ветер завывал в печной трубе, и даже мыши под полом, казалось, замерли от тоски.
Анна Петровна Соколова сидела у окна в своей крошечной комнатке, которую ей выделили из милости, и перебирала в уме скудные остатки своего состояния. Двадцать три рубля — всё, что осталось после продажи отцовского серебра. На эти деньги можно было прожить месяца три, если питаться одним хлебом и снимать самый дешёвый угол. А потом? Потом — либо идти в гувернантки, либо…
Мысль о том, что её ждёт, если не найти места, была слишком унизительной, чтобы думать о ней всерьёз. Дочь титулярного советника, воспитанная в пансионе благородных девиц, знавшая французский и немецкий, игравшая на фортепиано и рисовавшая акварелью, она не была создана для того, чтобы мыть полы или стоять за прилавком. Но и сидеть на шее у благодетелей, которые каждый кусок хлеба ставили ей в укор, она больше не могла.
— Анна Петровна! — раздался из коридора пронзительный голос кузины Марфы Игнатьевны. — Вы там не спите? Вам письмо!
Анна вздрогнула. Письмо? Кто мог ей писать? После смерти отца, три года назад, переписка сошла на нет. Друзья детства разъехались, знакомые забыли, а дальние родственники, вроде той же Марфы Игнатьевны, предпочитали обходиться устными распоряжениями.
Она поспешно встала, поправила воротник скромного ситцевого платья и вышла в коридор. Кузина Марфа, дородная женщина лет пятидесяти с вечно недовольным лицом, протягивала ей конверт из плотной бумаги. На конверте красовался герб — Анна не узнала его сразу: двуглавый орёл с вензелем на груди был каким-то незнакомым.
— Кто прислал? — спросила Марфа Игнатьевна не скрывая любопытство.
— Сейчас узнаю, — ответила Анна, пряча конверт в карман передника. — Благодарю вас.
Она вернулась в свою комнату, заперлась изнутри на щеколду и только тогда разорвала конверт. Внутри оказался листок, исписанный аккуратным, твёрдым почерком:
"Милостивая государыня Анна Петровна!
До моего сведения дошло, что Вы, дочь покойного титулярного советника Петра Соколова, воспитанница пансиона госпожи Бертран, ищете место компаньонки. Я, вдова генерал-майора Елизавета Николаевна Раевская, имею настоятельную потребность в особе, которая согласилась бы составить мне компанию в моём имении «Отрадное», находящемся в Смоленской губернии, Дорогобужского уезда.
Ваши обязанности будут состоять в чтении вслух, сопровождении на прогулках, ведении корреспонденции и прочих подобных занятиях, не обременительных для воспитанной девицы.
Жалованье я определяю в тридцать рублей серебром в месяц, стол, отдельная комната, бельё и выезд по надобности. Вам будут предоставлены пятьдесят рублей на дорогу. Если Вы согласны — прошу прибыть в Отрадное к 15 октября. Кучер встретит Вас на станции "Дорогобуж".
С надеждой на скорое согласие, Елизавета Николаевна Раевская, вдова генерал-майора".
Анна перечитала письмо три раза. Тридцать рублей! В пансионе, где она преподавала музыку, ей платили восемь, да и те задерживали месяцами. Кузина Марфа давала кров и еду, но каждый раз напоминала, что делает это из христианского милосердия, и Анна чувствовала себя нищенкой.
Она подошла к зеркалу, висевшему над комодом, и оглядела себя. Двадцать два года, бледное лицо после бессонных от переживаний ночей, тёмные волосы, собранные в строгий пучок, серые глаза, которые когда-то называли «пронзительными», а теперь, казалось, потускнели. Хороша ли она? Возможно. Но красота бесприданницы — товар, который легко обесценивается.
Она снова посмотрела на письмо. Что-то в нём было странное. Почему выбор пал именно на неё? Она не подавала объявлений, не искала места через газеты. Кто-то порекомендовал её? Или…
Она постучала в комнату кузины.
— Марфа Игнатьевна, вы знаете что-нибудь о госпоже Раевской?
Кузина сидела в кресле с вязанием, но при вопросе Анны отложила спицы и поджала губы.
— Раевская? Елизавета Николаевна? — Она помолчала, словно собираясь с мыслями. — Знаю, конечно. Кто ж в нашей губернии её не знает? Богатейшая помещица. Имение под Смоленском, дом в Петербурге, связи, состояние. Муж её, покойный генерал, герой двенадцатого года был. Она после него всё огромное состояние прибрала к рукам.
— И вы считаете, мне стоит согласиться?
Марфа Игнатьевна посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Аннушка, — сказала она, и впервые в её голосе не было привычного раздражения, а что-то похожее на жалость, — Ты девушка умная, но наивная. Ты знаешь, что в этом доме случилось?
— Нет, — призналась Анна, чувствуя, как по спине ползёт холодок.
— Год назад утонула её дочь, Марья Николаевна. Молодая, красивая, замужняя. Утонула в пруду, прямо в усадьбе. И зять её, муж, с тех пор там живёт, как в клетке. Почему, никто не понимает. Но история пренеприятнейшая на мой взгляд...
— Утонула? — переспросила Анна. — Несчастный случай?
Кузина усмехнулась, и усмешка эта была горькой.
— Говорят, что несчастный. А говорят, что сама бросилась. А шепчутся, что… — она замолчала, словно боясь произнести вслух.
— Что?
— Что старая барыня её и погубила. Потому что зять оказался не княжичем, как она думала, а самозванцем. И дочь хотела с ним уехать, а мать не пустила. Вот и случилось… А кто говорит, что муж её убил... — Марфа Игнатьевна перекрестилась. — В общем, Анна, не советую я тебе туда соваться. Дом там нехороший. Прислуга молчит, как рыба, соседи сторонятся. А та, что ездила к ним в компаньонки до тебя, говорят, через месяц бесследно пропала. И больше её никто не видел.
— Но ведь это только слухи, — неуверенно сказала Анна.
— Слухи не на пустом месте растут, — отрезала кузина. — Делай как знаешь. Но я тебя предупредила.
Анна не спала всю ночь. Она лежала на узкой кровати, смотрела в потолок и думала. С одной стороны — предостережения кузины, тёмные слухи, страх перед неизвестностью. С другой — тридцать рублей, отдельная комната, возможность наконец перестать быть обузой и начать жить своей жизнью.
К утру она приняла решение.
Она написала короткий ответ: согласна, прибуду в назначенный срок. Запечатала конверт, передала его кузине и попросила отправить с первой же почтой.
— Глупая, — вздохнула Марфа Игнатьевна, но спорить не стала. — Что ж, воля твоя. Только помяни моё слово — пожалеешь.
Сборы были недолгими. Всё её имущество умещалось в один старый саквояж: три смены белья, два платья (одно повседневное, серое, другое — чёрное, на случай траура), выцветший томик Лермонтова, подаренный отцом, и маленькая шкатулка с маминой брошкой — единственной ценностью, которую ей удалось сохранить.
В день отъезда кузина Марфа, к удивлению Анны, прослезилась.
— Не поминай лихом, — сказала она, перекрестив её на дорогу. — Если что не так — возвращайся. Место для тебя у меня всегда найдётся.
Анна поцеловала её холодную, сухую руку и вышла на улицу, где её ждал извозчик до железнодорожной станции.
Дорога была долгой. Поезд шёл медленно, останавливаясь на каждой станции, и Анна успела сто раз передумать, прежде чем они добрались до Дорогобужа. В вагоне было холодно, пахло махоркой и дешёвым табаком, а за окном тянулись бесконечные поля, леса, деревеньки с покосившимися избами.
На станции её никто не встретил. Анна вышла на перрон, огляделась — ни коляски, ни кучера. Только несколько мужиков в тулупах да торговка с пирожками.
— Вам кого, барышня? — спросил её носильщик, таща чей-то сундук.
— Меня должны встретить из Отрадного, — сказала Анна.
Носильщик как-то странно посмотрел на неё, крякнул и пошёл дальше, ничего не ответив. Анна растерялась. Она стояла на перроне, держа в руке саквояж, и чувствовала, как по спине ползёт противный холодок.
— Барышня! — окликнул её кто-то сбоку.
Она обернулась. К ней подходил мужичок в рваном тулупе, шапке набекрень и лаптях, которые были безнадёжно грязны. Лицо его было морщинистым, как печёное яблоко, но глаза — молодые, быстрые, цепкие.
— Вы к Раевской, что ли? — спросил он, оглядывая её саквояж.
— Да, — ответила Анна. — А вы знаете, почему меня не встретили?
— А никто не приехал, — просто сказал мужичок. — Я сейчас с Отрадного еду. Видел я вашего кучера — он в кабаке сидит, пьёт. Видно, забыл. Садитесь, барышня, я вас подвезу. Не век же вам здесь стоять.
Анна колебалась. Мужичок был непригляден, телега, от которой он шёл, была нагружена мешками с картошкой и чем-то ещё, издававшим кислый запах. Но выбирать не приходилось.
— Садитесь, садитесь, — пригласил мужичок, помогая ей взобраться на мешки. — Не бойтесь, я тихий. Меня Митричем кличут. Я в соседней деревне живу, к Раевской не ездок, но до околицы довезу.
Он хлестнул лошадь, и телега заскрипела по разбитой дороге, увозя Анну прочь от станции.
Дорога шла лесом. Октябрьский лес был серым, голым, ветви деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Дул холодный ветер, и Анна куталась в свой старенький платок, пытаясь согреться.
— А что, барышня, долго путь держите? — вдруг спросил Митрич, не оборачиваясь, — Вы к Раевской-то зачем?
— На место компаньонки пригласили. — коротко ответила Анна.
— Компаньонки, — повторил мужичок, и в его голосе послышалась странная усмешка. — Значит, будете со старой барыней бок о бок сидеть?
— Да. А что?
— А то, — Митрич замолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Потом всё же заговорил, понизив голос: — Вы, барышня, из города, видно из образованных. Вам, может, эти сплетни ни к чему. Только я вам скажу: неладно там. Совсем неладно.
— Что вы имеете в виду?
— Барышню нашу, Марью Николаевну, мы все помним. — он перекрестился. — Красавица была, добрая. Как замуж вышла за княжича, все радовались. А через год она в пруду утопилась.
— Я слышала. Несчастный случай?
Митрич оглянулся на неё. В его глазах было что-то такое, отчего Анне захотелось спрыгнуть с телеги и бежать обратно на станцию.
— Случай, — сказал он медленно. — Случай, говорите? А зачем она, барышня, ночью, в грозу, к пруду пошла? Зачем её там нашли с ра збитой головой? Ут опленницы, они тихие, барышня. А у ней висок был прол омлен. Я сам видел, когда её вытаскивали.
Анна похолодела.
— Что вы говорите?
— А то и говорю. — Мужичок сплюнул в сторону. — Только это никто не видел. Доктор сказал — от воды, мол, размягчение. А только я-то знаю: пр оломлен был висок. Крепко так, с душой.
— И что же, никто не расследовал?
— А кому расследовать? — Митрич усмехнулся. — Барыня наша — генеральша, связи, деньги. Сказала — несчастный случай, и баста. А зятя своего, княжича, она с тех пор из имения не выпускает. Выезжать не велено, с людьми разговаривать — только с её позволения. И сам он… — мужичок помолчал, — Сам он, говорят, будто совсем ума лишился. По ночам к пруду ходит, стоит, смотрит. А барыня его стережёт, как волк овцу.
— Но почему она держит его? Если он уб ийца, почему не сдала властям? А если не уб ийца…
— А если не уб ийца, то зачем ей его держать? — закончил Митрич. — Вот и гадайте, барышня. Может, она его за то держит, что он что-то знает. А может… — он понизил голос до шёпота, — Может, она сама и есть уб ийца. И боится, что если он уедет, правда наружу выйдет.
Телега выехала из леса, и перед ними открылось поле. Вдалеке, на холме, виднелись очертания усадьбы — белый дом с колоннами, окружённый старым парком. Даже на расстоянии он казался мрачным, притаившимся, словно зверь, который залёг в засаде.
— Вон она, Отрадная, — сказал Митрич, останавливая лошадь. — Дальше я не поеду. Вы уж сами, барышня, наискосок. Тут недалече...
Он помог Анне спуститься, поставил её саквояж на дорогу.
— Спасибо вам, — сказала Анна, протягивая ему двугривенный.
Но Митрич покачал головой:
— Не надо, барышня. Я за так. Совесть моя чтоб чиста была, что не за деньги я на мучения девицу привёз... — он перекрестился. — Ступайте, да будьте осторожны. Если что — бегите. Не оглядывайтесь.
Он развернул телегу и уехал, оставив Анну одну перед высокими чугунными воротами.
Анна стояла на дороге, сжимая в руке саквояж, и смотрела на дом. Ветер трепал её платок, ворота скрипели на ржавых петлях, и где-то вдалеке, кажется, каркали вороны.
"Господи, — подумала она, — Куда я попала? Зачем только согласилась?"
Она вспомнила слова кузины, предостережения Митрича, тёмные слухи и сплетни. Ей хотелось развернуться и пойти обратно, но дорога была долгой, а поезд уже ушёл.
— Я справлюсь, — сказала она вслух, чтобы придать себе храбрости. — Я справлюсь.
Она поправила платок, подхватила саквояж и зашагала к воротам.
Аллея, ведущая к дому, была длинной, обсаженной старыми берёзами. Листья под ногами шуршали, ветер раскачивал голые ветви, и Анне казалось, что деревья шепчут что-то, предостерегают, зовут повернуть назад.
Она не повернула.
Когда она подошла к крыльцу, дверь распахнулась, и на пороге появился высокий сутулый старик в чёрном сюртуке. Лицо его было бледным, морщинистым, глаза — тёмными, глубоко посаженными, и в них не было ничего, кроме усталости.
— Анна Петровна? — спросил он голосом, скрипучим, как несмазанная дверь.
— Да, — ответила Анна. — Я приглашена.
Старик молча посторонился, пропуская её в дом.
— Идите за мной, — сказал он. — Барыня вас ожидает.
Он повернулся и зашагал по коридору, не оглядываясь. Анна последовала за ним, и в этот момент ей показалось, что дверь за её спиной захлопнулась сама собой.
С глухим, тяжёлым стуком.
Словно захлопнулась клетка.
Продолжение следует...
Доброго всем дня, дорогие мои читатели. Представляю Вашему вниманию новую, надеюсь захватывающую, историю. Все имена и названия населённых пунктов вымышленные, совпадения случайны. Ввиду жанра, который ограничивается площадкой, часть глав будет скрыта в Премиум, не обессудьте 💖