— Мама, ты всё равно одна в трех комнатах путаешься, а нам с Димкой тесно, — Ира поставила чашку на стол с таким стуком, словно ставила печать на приговоре. Потом отвела взгляд, начала крошки со скатерти собирать. Нервничала. Значит, репетировала этот разговор. И не один день.
Я смотрела на неё — на мою Ирочку, у которой уже морщинка меж бровей залегла, хотя ей всего двадцать восемь, — и чувствовала, как внутри, где-то в солнечном сплетении, разрастается холодный, липкий ком. Не обида даже, нет. Страх. Но не за себя. А за то, что я вдруг перестала узнавать собственного ребёнка.
«Путаюсь в комнатах»... Скажешь тоже. Я в этой квартире, в этой «сталинке» с высокими потолками, знаю каждый скрип паркета. Мы с твоим отцом, царствие ему небесное, этот паркет по дощечке перебирали в девяносто пятом. Я здесь не путаюсь, дочка. Я здесь дышу.
— Ира, — голос у меня предательски дрогнул, пришлось откашляться. — Ты это сейчас серьезно? Или это Дима тебя надоумил?
— При чем тут Дима? — она вспыхнула мгновенно, как сухой хворост. — Мам, ну давай включим логику. У тебя почти восемьдесят квадратов. Коммуналка зимой — космос. Тебе одной столько не нужно, это нерационально! Мы нашли вариант...
— Вы уже и вариант нашли? — я перебила её, чувствуя, как холодок сменяется жаром. — Без меня? Меня же и женили, получается?
— Мам, не начинай драму, — Ира встала, прошла к окну. — Рядом парк, первый этаж — не надо по лестницам скакать, магазины под боком. Уютная однушка. А разницу мы в ипотеку вложим. У нас семья, мам. Мы о детях думаем. А ты... ты просто сидишь тут, как в музее.
Она повернулась ко мне. В глазах — жесткая, какая-то калькуляторная решимость. И я поняла: она не спрашивает разрешения. Она пришла меня уведомить, что мое время вышло. Что я теперь — пассив, который нужно оптимизировать.
Часть 1. Инвентаризация жизни
Когда за Ирой захлопнулась тяжелая входная дверь, в квартире наступила тишина. Та самая, которую дочка назвала «музейной». Я осталась сидеть на кухне, глядя на её недопитый чай. На ободке чашки остался след розовой помады. Такой же, какой я пользовалась в молодости.
«Путаешься в комнатах». Эта фраза вертелась в голове, как заевшая пластинка.
Я встала и пошла по своей «крепости». Медленно, как экскурсовод для самой себя.
Вот наша с мужем спальня. Теперь только моя. Да, кровать широкая, и сплю я на одном краю. Но здесь стоит комод с нашими альбомами, здесь висит его портрет, с которым я иногда разговариваю, когда становится совсем тоскливо. Это не просто комната, это хранилище моей памяти.
Я вышла в коридор, прошла в гостиную. Здесь мы когда-то ставили елку до потолка. Здесь Ирка училась ходить, держась за полированный бок серванта. Сейчас тут идеально чисто, светло. И, наконец, третья комната. Та самая, которую зять Димка называл «складом».
Я открыла дверь и вдохнула родной запах: мел, подпаленная утюгом шерсть, легкий аромат машинного масла. Моя мастерская.
Посреди комнаты стоял большой раскройный стол — моя гордость, сделанный на заказ. На манекене висело почти готовое вечернее платье из темно-синего бархата — заказ для Валентины Петровны из налоговой. На полках — рулоны тканей: шелк, габардин, джерси.
Я не просто «бабушка на пенсии», как им удобно думать. Я — портниха. И хорошая портниха. Ко мне очередь на месяц вперед расписана. Эти «лишние метры» кормят меня, позволяют не просить у детей ни копейки, да еще и им подарки делать. Если меня переселят в «уютную однушку», куда я поставлю этот стол? Куда дену манекен? В кухню? Спать в обнимку с оверлоком?
Они не просто квартиру хотят разменять. Они хотят отобрать у меня работу. Моё дело. Мой смысл вставать по утрам.
Телефон брякнул. Сообщение от зятя, Димы. Ссылка на Циан и приписка: «Елена Сергеевна, гляньте. Вариант огонь, уйдет быстро. Завтра просмотр в 18:00».
Ни «здравствуйте», ни «как вы себя чувствуете». Сразу к делу. Вариант огонь.
Я подошла к зеркалу. Из стекла на меня смотрела женщина шестидесяти двух лет. Да, волосы с проседью, но стрижка аккуратная. Осанка прямая — привычка держать спину за машинкой. В глазах — не старческая муть, а вполне ясный, злой блеск.
— Ну что, Лена, — сказала я своему отражению. — Похоже, нас решили списать в утиль досрочно.
Весь вечер я не находила себе места. Пыталась шить — руки дрожали, чуть не испортила дорогой бархат. Включила телевизор — там какой-то сериал, где дети делят наследство при живой матери. Выключила.
Звонок. Снова Ира.
— Мам, ты посмотрела ссылку?
— Ира, я работаю. У меня примерка завтра.
— Ой, мам, ну какая работа! — в голосе дочери прорезались те самые нотки снисходительности, от которых сводит зубы. — Тебе отдыхать надо. Беречь себя. Мы же добра тебе желаем! Ты пойми, нам сейчас ипотеку не дадут без большого первого взноса. А цены растут каждую неделю. Если мы сейчас не успеем, то всё. Мы так и будем по съемным хатам мотаться. Ты этого хочешь? Чтобы внуки, когда они будут, в чужих стенах росли?
Запрещенный прием. Внуки. Моя ахиллесова пята. Я ведь правда мечтаю о внуках. Представляю, как буду шить им распашонки, конверты на выписку...
— Ира, но почему обязательно мою квартиру? — тихо спросила я. — Есть же дача. Можно её продать.
— Да кому она нужна, твоя дача? — фыркнула дочь. — Два часа на электричке, воды нет. Копейки. Мам, не будь эгоисткой. Мы же тебе не на улицу предлагаем, а в свое жилье. Новое, компактное. Меньше уборки — больше здоровья.
«Эгоисткой». Вот оно. Главное слово-кнут, которым родители стегают детей, а потом выросшие дети стегают родителей.
Я села на диван, сжимая трубку так, что побелели костяшки.
— Хорошо, — сказала я сухо. — Я посмотрю ваш вариант. Завтра в шесть.
— Вот и умница! — голос Иры мгновенно потеплел, стал медовым. — Дима за тобой заедет. Мамуль, ты не пожалеешь. Это для всех нас лучше будет.
Я положила трубку и почувствовала себя предательницей. Предательницей самой себя, своего дома, памяти мужа. Но червячок сомнения уже грыз: а может, я и правда «заелась»? Живу одна в хоромах, когда родная дочь ютится в съемной "панельке"? Может, так и поступают хорошие матери — отдают всё до последней нитки, чтобы детям было легче?
Ночь прошла в полудреме. Мне снилось, что стены моей квартиры сдвигаются, потолок опускается, и я, словно Алиса в стране чудес, становлюсь слишком большой для своего дома, упираюсь плечами в стены, ломаю мебель...
На следующий день ровно в 17:30 под окнами просигналила машина зятя. Дима у нас менеджер по продажам чего-то там строительного. Парень неплохой, но хваткий. И глаза у него всегда бегают, будто он оценивает, что с тебя можно поиметь.
Я вышла из подъезда. Дима выскочил, открыл дверь — галантность, достойная лучшего применения.
— Елена Сергеевна, выглядите супер! — бодро соврал он. — Ну что, едем в светлое будущее?
Мы ехали молча. Я смотрела в окно, узнавая улицы. Мы удалялись от центра. Всё дальше, в сторону промзоны и старых спальных районов, которые застраивали еще при Хрущеве. Пейзаж менялся: вместо широких проспектов и парков потянулись ряды серых пятиэтажек, перемежающихся с гаражными кооперативами.
— Это... здесь? — спросила я, когда мы свернули во двор, где асфальт, кажется, бомбили еще в сорок первом.
— Район тихий, зеленый! — парировал Дима, ловко объезжая яму размером с колесо. — И до метро на маршрутке всего пятнадцать минут.
Мы остановились у обшарпанного подъезда. На лавочке сидела компания подозрительных личностей с пивом.
— Первый этаж, Елена Сергеевна! Как и заказывали. Высоко подниматься не надо.
Сердце ухнуло куда-то в пятки. Я вышла из машины. Запахло сыростью из подвала и жареным луком.
У подъезда нас уже ждала риелтор — женщина неопределенного возраста с начесом и в слишком ярком жакете.
— А вот и наши покупатели! — защебетала она, оценивающе оглядев мою дубленку. — Проходите, проходите. Квартира — конфетка. Бабушкин вариант, конечно, но чистенькая.
Слово «бабушкин» резануло слух.
Мы вошли в подъезд. Темно, лампочка выкручена. Пахнет кошками так, что слезятся глаза. Дверь квартиры — старая, деревянная, обитая дерматином, из которого торчали клочья ваты.
— Заходим! — скомандовала риелтор.
Я переступила порог и замерла.
Узкий коридор, где двоим не разойтись. Кухня... боже мой, это не кухня, это пенал. Четыре метра? Пять? Окно кухни выходило прямо на стену соседнего дома и мусорные баки.
— А вот комната! — риелтор распахнула дверь.
Комната была одна. Вытянутая, темная, с низким потолком. Обои в цветочек отслаивались от стен. На полу — линолеум, протертый до дыр. Но самое страшное было не это. Самое страшное — это решетки на окнах. Первый этаж. Небо в клеточку.
— Тут косметику навести — и живи не хочу! — бодро вещал Дима за спиной. — Зато, Елена Сергеевна, экономия какая по квартплате! И мы с Иркой наконец-то вздохнем.
Я стояла посреди этой клетушки, сжимая сумочку. Представила свой широкий раскройный стол. Сюда он просто не войдет. А если и войдет, то мне придется спать под ним. Представила свои цветы на подоконниках — здесь солнца не бывает никогда.
— Ну как? — Дима подошел ближе, почти нависая. — Берем? Хозяева готовы скинуть, если сегодня задаток дадим. Ир, ну скажи маме!
Ира, которая всё это время молчала, стоя у входа, подняла на меня глаза. В них была мольба пополам с вызовом.
— Мам, ну правда... Нормально же. Тебе одной — за глаза.
Я посмотрела на них. На дочь, которую вырастила в любви и достатке. На зятя, который уже мысленно пилил мои квадратные метры. На риелтора, которая скучающе ковыряла носком туфли отклеившийся плинтус.
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Громко, как лопнувшая струна. Жалость к себе исчезла. Осталась только холодная, кристальная ясность.
Я медленно повернулась к зятю и посмотрела ему прямо в глаза.
— За глаза, говоришь? — тихо переспросила я.
Дима улыбнулся, думая, что я согласна. Но улыбка сползла с его лица, когда он увидел мое выражение.
— Поехали отсюда, — сказала я твердо.
— В смысле... оформлять? — не понял Дима.
— В смысле — домой. В мой дом. И чтобы я больше про этот склеп ни слова не слышала.
Повисла звенящая тишина. Ира открыла рот, чтобы что-то возразить, но я подняла руку, останавливая её. Воздух в тесной комнате сгустился до предела. Это был бунт. И они это поняли.