Часть 1
Телефон зазвонил в шесть сорок семь утра.
Ольга открыла глаза, не сразу поняв, что это не будильник. Экран светился в полутьме спальни — «Мама». Она потянулась к тумбочке, пальцы нащупали холодный пластик.
— Алло?
— Оля, приезжай. — Голос матери звучал слабо, с придыханием. — Мне плохо. Давление сто восемьдесят, рука немеет. Я не могу встать.
Ольга села на край кровати. Босые ноги коснулись холодного паркета. За окном ещё темнело — февральское утро в Питере начиналось поздно.
— Вызови скорую, мама.
— Зачем скорую? Ты же рядом. Оля, мне страшно. Приезжай, пожалуйста.
Пауза. Ольга закусила нижнюю губу. Зубы впились в мягкую кожу — привычный жест, когда внутри всё сжималось.
— Хорошо. Я выезжаю.
Она положила трубку и осталась сидеть. Взгляд сам собой упал на угол комнаты — там, за старым платяным шкафом, виднелась деревянная ножка мольберта. Покрытая пылью. Двадцать пять лет пыли.
***
Сентябрь 2001 года. Институт искусств.
Ольге семнадцать. Она сидит в кабинете декана, держа в руках заявление об отчислении. Бумага мнётся в пальцах — она уже переписывала его дважды, потому что буквы расплывались от слёз.
— Вы уверены, Михайлова? — Декан смотрит поверх очков. — Второй курс. У вас отличные работы. Преподаватели говорят, что вы талантливы.
— Уверена.
— Можете сказать причину?
Ольга молчит. Потом тихо:
— Семейные обстоятельства.
Декан кивает. Ставит печать на заявлении. Ольга встаёт, берёт свой портфель с эскизами. В коридоре пахнет масляными красками и скипидаром — запах, который она любила больше всего на свете. Она идёт к выходу, не оборачиваясь. За спиной остаются мольберты, холсты, незаконченная картина на её месте у окна.
Мать ждёт её дома. Людмила Сергеевна лежит на диване, укрытая пледом, лицо бледное. На журнальном столике — пустые пузырьки валокордина.
— Ну что, доченька? — Голос слабый. — Отчислилась?
— Да, мама.
— Молодец. Я же говорила, что институт — это пустая трата времени. У тебя и так всё будет. А я... я без тебя не справлюсь. Ты же видишь, как мне плохо после провала спектакля. Меня заменили молодой актрисой. Заменили! Меня, Людмилу Михайлову!
Людмила закрывает глаза, рука театральным жестом ложится на лоб.
Ольга садится рядом, гладит мать по руке.
— Всё будет хорошо, мамочка. Я рядом.
***
Февраль 2025 года. Санкт-Петербург.
Ольга ехала на такси через пробки. За окном плыли серые фасады, мокрый асфальт отражал фонари. Воздух пропитан сыростью.
Квартира матери находилась на Фонтанке, в старом доме недалеко от Летнего сада. Ольга поднималась по узкой лестнице, держась за холодные перила. Запах сырости и старой краски. На четвёртом этаже она остановилась перед знакомой дверью, достала ключ.
Внутри пахло застоявшимся воздухом и чем-то кислым. В прихожей валялись тапочки, на вешалке висел алый шарф матери — тот самый, который Людмила Сергеевна носила на все премьеры. Ольга прошла в гостиную.
Мать сидела в кресле у окна, укутанная пледом. Седые волосы, крашенные в русый, растрепались. Но осанка — прямая, идеальная. Даже в халате Людмила Сергеевна держалась по-королевски.
— А-ах. — Она не повернула головы. — Я уже думала, ты не приедешь.
Ольга поставила сумку на пол, присела рядом на табурет.
— Как ты себя чувствуешь?
— Плохо. Очень плохо. — Людмила повернулась, посмотрела на дочь. Глаза яркие, живые. — Давление скачет, сердце колотится. Я звонила врачу, он сказал — меньше нервничать. Но как? Когда я одна, совсем одна.
— Мама, ты не одна. Я рядом.
— Рядом? — Людмила усмехнулась. — Ты приезжаешь раз в неделю. На два часа. Это ты называешь "рядом"?
Ольга встала, прошла на кухню. Включила чайник. В раковине лежала немытая посуда — три тарелки, две чашки. На столе — пустая коробка из-под пирожных. Она мыла посуду. Вина нарастала — тяжёлая, липкая.
За окном кухни виднелись крыши домов, чёрные ветки деревьев Летнего сада. Небо затягивало тучами. Скоро пойдёт снег — первый в этом году.
Ольга вернулась в гостиную с чаем. Поставила чашку на столик перед матерью.
— Спасибо, доченька. — Людмила взяла чашку обеими руками. — Ты знаешь, я тут подумала. Мне становится хуже. Врач сказал, что мне нужен постоянный уход. Может быть, ты переедешь ко мне? Хотя бы на время.
Ольга села обратно на табурет. Зубы снова За снова впились в нижнюю губу.
— Мама, я не могу. У меня Вера. Ей восемнадцать, но она ещё учится, ей нужна поддержка.
— Вера взрослая. Она справится. А я... — Людмила поставила чашку, рука её слегка дрожала. — Я без тебя не справлюсь. Совсем.
Молчание. За окном закружились первые снежинки.
— Я подумаю, мама.
— Подумаешь, — повторила Людмила тихо. — Конечно. Ты всегда думаешь. А потом делаешь, как считаешь нужным. Как будто я тебе не мать.
Ольга не ответила. Она смотрела на стену, где висела старая афиша — "Чайка", её театр, 1985 год. Там, на афише, молодая Людмила Михайлова смотрела в камеру с высоко поднятым подбородком. Красивая, яркая, уверенная. Звезда.
А сейчас...
Ольга встала.
— Мне нужно ехать, мама. Вера ждёт.
— Конечно. Езжай. — Людмила отвернулась к окну. — Я тут посижу одна. Посмотрю на снег.
Ольга вышла из квартиры, спускалась по лестнице, держась за перила. Руки дрожали. Внутри кричало: "Вернись!" Но ноги несли вниз.
На улице дышалось легче.
***
Май 2006 года. Кафе на Невском.
Ольге двадцать два. Она сидит в кафе "Зингер" напротив Казанского собора. Рядом с ней — Дмитрий. Высокий, широкоплечий, с добрыми глазами. Он держит её руку поверх стола, большой палец поглаживает костяшки её пальцев.
— Оль, я серьёзно. Давай поженимся. Я хочу быть с тобой. Всегда.
Ольга смотрит на их руки. Его рука большая, тёплая. Её — маленькая, холодная. Она молчит.
— Что молчишь? — Дмитрий наклоняется ближе. — Я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Я вижу по твоим глазам.
— Дим... я не могу.
— Почему?
Ольга вытаскивает руку. Кладёт обе руки на колени, под стол.
— Мама. Она... она не одобряет. Говорит, что ты не для меня. Что у тебя нет перспектив.
— Я архитектор, Оля. У меня хорошая работа, есть квартира. Я могу обеспечить семью.
— Я знаю. Но мама...
— Забудь про маму! — Дмитрий повышает голос, потом делает паузу, успокаивается. — Извини. Но, Оля, ты взрослая. Ты можешь принимать свои решения.
Ольга качает головой. В глазах наворачиваются слёзы.
— Я не могу её ослушаться. Она без меня не справится. После того как отец ушёл, она только мной и живёт. Если я уйду... я не знаю, что с ней будет.
— Отец твой ушёл семнадцать лет назад, Оля. Она справилась тогда, справится и сейчас.
— Нет. Ты не понимаешь. Она нуждается во мне.
Дмитрий откидывается на спинку стула. Смотрит на неё долго, молча. Потом тихо:
— Хорошо. Я понял. Прости, что отнял твоё время.
Он встаёт, кладёт деньги на стол, уходит. Ольга сидит одна. Смотрит в окно — люди проходят мимо, горят огни Невского. Слёзы текут по щекам, но она не вытирает их. Она сидит неподвижно, пока официант не подходит с вопросом, не нужно ли ещё что-нибудь.
— Нет. Спасибо.
Она идёт в туалет, запирается в кабинке, плачет. Умывается холодной водой, смотрит в зеркало. Красные глаза, бледное лицо. Вышла из кафе, идёт на Фонтанку, к матери.
Людмила ждёт её с горячим ужином.
— Ну как? Рассталась с этим архитектором?
— Да, мама.
— Молодец, доченька. Я же говорила, он не для тебя. Ты заслуживаешь лучшего. Садись, я приготовила твоё любимое — запеканку.
Ольга садится за стол. Ест молча. Людмила рассказывает о своём дне, о том, как её не взяли на роль в новый спектакль, о том, как несправедлив мир.
Ольга слушает, кивает. Внутри пусто.
***
Февраль 2025 года. Квартира Ольги.
Ольга вернулась домой в половине десятого вечера. Открыла дверь, разулась в прихожей. В квартире пахло чем-то свежим — выпечкой?
— Вер, ты дома?
— На кухне!
Ольга прошла на кухню. Дочь стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Пшеничные волосы распущены по плечам, на щеке — мазок муки. Вера обернулась, улыбнулась.
— Привет, мам. Я решила приготовить ужин. Пасту с грибами, твоё любимое.
— Спасибо, солнышко. — Ольга села за стол, облокотилась на столешницу. — Как дела?
— Нормально. — Вера разложила пасту по тарелкам, поставила перед матерью. — Как бабушка?
— Как обычно. Жалуется на давление, на одиночество.
Вера промолчала, стала есть. Потом, не поднимая глаз:
— Мам, мне нужно тебе кое-что сказать.
Ольга подняла голову. В голосе дочери было что-то напряжённое.
— Что случилось?
Вера встала, подошла к своей сумке на стуле, достала конверт. Положила на стол перед матерью.
— Я поступила. В Строгановку. В Москву.
Ольга взяла конверт, открыла. Письмо о зачислении. Московская государственная художественно-промышленная академия имени С. Г. Строганова. Факультет живописи. Бюджет.
Она читала строки, но слова не укладывались в голове.
— Когда... когда ты подавала документы?
— Летом. Экзамены были в июле.
— Почему ты не сказала?
Вера села обратно, посмотрела матери в глаза. Зелёные глаза с золотыми искрами — глаза деда, Михаила. Прямой, честный взгляд.
— Потому что ждала. Ждала, когда ты сама решишь.
— Решишь что?
— Поддержать меня. Или снова выбрать бабушку.
Тишина. За окном шёл снег, крупные хлопья кружились за стеклом.
Ольга положила письмо на стол, провела рукой по лицу. Тронула серебристую прядь у виска.
— Вер, бабушка больна. Ей нужна помощь.
— Бабушка не больна, мам. — Вера говорила тихо, но твёрдо. — Она манипулирует. Всю жизнь манипулирует. И ты позволяешь.
— Она моя мать.
— А я твоя дочь. — Вера встала. — Мам, я еду в Москву. С твоим благословением или без. Но мне нужно знать... ты на моей стороне?
Ольга смотрела на дочь. Восемнадцать лет. Высокая, с прямым взглядом.
— Бабушка будет против.
— Знаю. — Вера скрестила руки на груди. — А ты?
Ольга не ответила. Она встала, подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу. За окном падал снег. Где-то там, на Фонтанке, мать сидела у окна, смотрела на этот же снег. Одна.
А здесь, в этой квартире, дочь стояла с письмом о поступлении, ждала ответа.
***
Двадцать пять лет назад Ольга стояла в кабинете декана. Никто не сказал: "Не делай этого." А теперь дочь стоит на том же пороге.
Ольга обернулась.
— Я...
Телефон зазвонил. Экран осветился — "Мама".
Вера посмотрела на телефон, потом на мать.
Ольга взяла трубку.
— Алло?
— Оля, ты приедешь завтра? — Голос матери звучал спокойно, почти весело. — Я тут подумала, мы могли бы вместе выбрать тебе комнату, если ты переедешь. У меня две спальни, одна как раз свободна.
— Мама, я...
— И ещё! Вера пусть тоже приезжает. Я давно её не видела. Скажи ей, что я испекла её любимый яблочный пирог.
Ольга посмотрела на дочь. Вера стояла неподвижно, руки скрещены на груди, лицо напряжённое.
— Хорошо, мама. Мы приедем завтра.
— Замечательно! Жду вас к двум часам. Оля, ты же подумаешь насчёт переезда? Мне так нужна твоя помощь.
— Подумаю. До завтра.
Ольга положила трубку. Села обратно за стол. Закусила нижнюю губу до боли.
Вера дотронулась до ее плеча.
— Мам...
— Поедем завтра к бабушке. Поговорим с ней.
— О чём?
— О том, что ты поступила.
Вера кивнула. Но радости в её глазах не было. Был только вопрос: "Что ты выберешь на этот раз?"
Ольга встала, пошла в свою комнату. Легла на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок. За стеной слышно было, как Вера моет посуду на кухне — звон тарелок, шум воды.
Ольга закрыла глаза. И в темноте увидела себя — семнадцатилетнюю, с заявлением об отчислении в руках. Увидела себя двадцатидвухлетнюю, плачущую в туалете кафе на Невском. Увидела себя тридцатиоднолетнюю...
***
Декабрь 2015 года. Театр.
Ольге тридцать один. Она стоит в фойе театра, держа в руке приглашение на церемонию вручения премии. Мать получает награду за роль в спектакле "Три сестры".
Ольга приехала прямо с галереи на Васильевском острове, где сегодня должна была открыться её первая персональная выставка. Должна была. Но не открылась.
— Оля, доченька, ты же понимаешь, — говорила мать по телефону утром. — Премия в моём театре! Мне так нужна твоя поддержка. Я не могу идти туда одна. Пожалуйста.
— Но, мама, у меня выставка. Сегодня вернисаж.
— Выставка подождёт. Перенесёте. А премия — это раз в жизни. Оля, ты же моя дочь. Ты должна быть рядом в такой важный день.
Ольга звонила организаторам выставки, просила перенести. Они соглашались неохотно. Один из них, Максим, владелец галереи, говорил устало:
— Ольга Михайловна, это уже третий раз за год. Я понимаю семейные обстоятельства, но... у нас график, люди планируют посещения.
— Я понимаю. Извините. Просто... моя мать...
— Известная актриса Людмила Михайлова? Да, слышал. — В его голосе не было осуждения, только грусть. — Ольга Михайловна, вы талантливая художница. Но вы себя хороните.
— Я постараюсь в следующий раз...
— Конечно. В следующий раз.
Выставку перенесли на февраль. А потом на апрель. А потом Максим перестал брать трубку.
Сейчас Ольга стоит в фойе театра, смотрит, как мать поднимается на сцену, принимает награду. Людмила Сергеевна в длинном вечернем платье, на шее — изумрудный шарф, осанка королевская. Она говорит речь, благодарит коллег, режиссёра, театр.
— И конечно, я хочу поблагодарить самого главного человека в моей жизни — мою дочь, Ольгу. — Людмила смотрит в зал, находит глазами Ольгу. — Она всегда рядом. Всегда поддерживает. Без неё я бы не справилась. Спасибо тебе, доченька.
Аплодисменты. Все оборачиваются, смотрят на Ольгу. Она стоит у стены, улыбается. Внутри пусто.
После церемонии мать в окружении коллег. Все поздравляют, обнимают, фотографируются. Ольга стоит в стороне. Никто не подходит к ней. Она невидимка.
Они едут домой на такси. Мать счастлива, рассказывает о том, как волновалась, как рада. Ольга слушает молча.
— Оля, а как твоя выставка? Перенесли?
— Да, мама.
— Молодец. Ничего страшного, подождёт. Главное, что сегодня всё прошло хорошо. Ты же рада за меня?
— Конечно, мама. Очень рада.
Людмила берёт руку дочери, сжимает.
— Ты самая лучшая дочь на свете.
Ольга смотрит в окно. За стеклом плывут огни города. Её город. Её жизнь, которой нет.
***
Февраль 2025 года. Следующий день.
Они ехали к бабушке вдвоём — Ольга и Вера. Такси петляло по узким улицам центра, объезжая пробки. Вера молчала, смотрела в окно. Ольга сжимала руки на коленях.
Они поднялись на четвёртый этаж, позвонили. Дверь открылась сразу, Людмила Сергеевна стояла на пороге, одетая в домашнее платье, на шее, алый шарф. Волосы уложены, губы накрашены. Она выглядела хорошо. Бодро.
— Девочки мои! — Она обняла сначала Ольгу, потом Веру. — Проходите, проходите. Я приготовила обед.
Они прошли в гостиную. На столе был накрыт обед — три тарелки, салаты, горячее. В вазе стояли цветы. Пахло яблочным пирогом.
Они сели за стол. Людмила разливала суп, улыбалась, говорила о погоде, о том, как хорошо, что идёт снег. Ольга смотрела на мать и думала: "Вчера ты не могла встать. А сегодня накрыла стол на троих".
— Бабушка, — Вера положила ложку. — Мне нужно тебе сказать. Я поступила. В Москву. В художественную академию.
Тишина. Людмила перестала улыбаться. Поставила половник обратно в кастрюлю.
— Что?
— Я поступила. Уезжаю учиться в Москву. В августе.
Людмила посмотрела на Ольгу.
— Ты знала?
— Вчера узнала.
— И ты позволила?!
— Мама...
Людмила встала. Руки её задрожали. Лицо побледнело, потом покраснело.
— Как ты можешь?! — Она смотрела на Веру, но говорила с Ольгой. — Бросить бабушку?! Я больна! Мне нужна помощь! А ты... ты уезжаешь в Москву?!
— Бабушка, это моя жизнь, — Вера говорила тихо, но твёрдо. — Мне восемнадцать. Я имею право выбирать.
— Право?! — Людмила повернулась к дочери. — Оля, скажи ей! Скажи, что она не может! Что она должна остаться! Хотя бы до тех пор, пока мне не станет лучше!
Ольга сидела неподвижно. Руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Нижняя губа ссаднила от боли.
— Мама, Вера поступила. Это... это хорошо.
— Хорошо?! — Людмила схватилась за спинку стула. — Как это может быть хорошо?! Я одна! Совсем одна! Ты приезжаешь раз в неделю! А теперь ещё и Вера уезжает! Что я буду делать?!
— Мы наймём сиделку, мама.
— Сиделку?! — Людмила смотрела на дочь так, будто та предложила что-то чудовищное. — Ты хочешь отдать меня на растерзание чужому человеку?! Оля, я твоя мать! Я всю жизнь тебе отдала! Всю! Я отказывалась от ролей, чтобы быть рядом с тобой!
Ольга вздрогнула. Подняла голову. Посмотрела матери в глаза.
— Когда, мама? Когда ты отказывалась от ролей?
Людмила замерла.
— Что?
— Когда ты отказывалась ради меня? Мне семнадцать — ты попросила бросить институт, потому что тебе плохо после провала спектакля. Мне двадцать два — ты запретила выходить замуж, потому что "он не для меня". Мне тридцать один — я отменила выставку, чтобы быть с тобой на вручении премии. — Голос Ольги дрожал. — Когда, мама? Когда ты жертвовала ради меня?
— Как ты смеешь?! — Людмила отступила на шаг. — Я вырастила тебя одна! Одна! Твой отец бросил нас!
— Папа не бросал, — тихо сказала Ольга. — Ты его выгнала.
— Он ушёл сам! Сказал, что я слишком сложная, что с актрисами не живут! Он нас бросил!
Ольга встала. Подошла к окну. Смотрела на Летний сад, на голые ветки деревьев, припорошённые снегом.
— Мне было пять лет, мама. Я помню, как он приходил. Стоял под окнами, кричал твоё имя. Просил увидеть меня. А ты говорила, что его нет. Что он уехал и больше не вернётся.
— Он был плохим отцом!
— Он любил меня. — Ольга обернулась. В глазах блестели слёзы, но она не плакала. — И я любила его. Но ты не дала нам быть вместе.
Тишина. Вера сидела неподвижно, смотрела на мать.
Людмила опустилась на стул. Рука легла на грудь.
— У меня... у меня сердце. Оля, принеси валокордин. Быстро.
Ольга не двинулась с места.
— Нет, мама.
— Что?!
— Я не принесу. — Ольга говорила тихо, но твёрдо. — Ты не больна. Ты манипулируешь. Ты всегда делаешь так.
— Ольга! — Людмила вскочила. Лицо её исказилось. — Ты... ты...
— Вера поедет в Москву, мама. А я найму тебе сиделку. Хорошую, профессиональную. Она будет приходить каждый день, помогать тебе.
— Ты предаёшь меня!
— Нет. — Ольга взяла свою сумку. Кивнула Вере. — Я перестаю предавать себя.
Они вышли из квартиры. За спиной хлопнула дверь, потом что-то грохнуло — упало. Ольга замерла на лестнице, рука дрожала на перилах.
— Мам, — Вера взяла её за руку. — Пойдём.
Они спустились на первый этаж. Вышли на улицу. Снег шёл крупными хлопьями, оседая на плечах, на волосах. Холодный воздух обжигал лёгкие.
Ольга остановилась посреди тротуара. Закрыла лицо руками. Плечи задрожали.
— Мам... — Вера обняла её. — Всё хорошо. Ты молодец.
— Я бросила её, — шептала Ольга. — Она одна. Больная. Старая. А я бросила её.
— Ты не бросила. Ты просто сказала "нет". Впервые за сорок два года.
Ольга опустила руки. Посмотрела на дочь. Восемнадцать лет. Сильная. Решительная. Такой Ольга никогда не была.
— Вер, а что...
— Что если она действительно заболеет? — Вера говорила спокойно. — Тогда ты приедешь. Поможешь. Но это будет твой выбор, а не её требование.
Они стояли под снегом, обнявшись. Прохожие обходили их стороной. Где-то вдалеке звонили трамваи, шумели машины.
Ольга вытерла слёзы, выпрямилась. Взяла дочь за руку.
— Пойдём домой.
Они шли по набережной Фонтанки, мимо старых домов, мимо заснеженных фонарей. Ольга оглянулась один раз — там, на четвёртом этаже, в окне стояла фигура. Людмила Сергеевна смотрела им вслед. Прямая, неподвижная, в алом шарфе.
Ольга отвернулась и пошла дальше.
***
Вечер того же дня. Квартира Ольги.
Ольга сидела на балконе, закутавшись в плед. За стеклом шёл снег. В руках она держала чашку остывшего чая.
Дверь балкона открылась. Вышла Вера, села рядом.
— Мам, не замёрзнешь?
— Нет. Мне нужно подумать.
Они сидели молча. Снег укрывал город. Где-то внизу смеялись дети, лепили снеговика.
— Мам, — Вера положила голову на плечо матери. — Я нашла сегодня фотографию. В альбоме, на верхней полке.
— Какую?
— Ты, семнадцать лет. С кистью в руках. На фоне мольберта. Улыбаешься.
Ольга молчала.
— Мам, посмотри на меня. — Вера подняла голову. — Когда ты перестала улыбаться?
Ольга закрыла глаза. В памяти всплыла та фотография. Институт искусств, второй курс. Она стоит у окна, на мольберте — незаконченный пейзаж. Осень, жёлтые листья. Она смеётся, потому что однокурсник сказал что-то смешное. Кто-то сфотографировал. Потом, через месяц, она напишет заявление об отчислении.
— Давно, Верочка. Очень давно.
— А ты хочешь снова?
Ольга открыла глаза. Посмотрела на дочь.
— Что?
— Улыбаться. Рисовать. Быть той девушкой с фотографии.
Тишина.
— Не знаю. Прошло двадцать пять лет. Я... я уже не та.
— Но ты могла бы попробовать. — Вера взяла руку матери, сжала. — Мам, я не хочу через двадцать лет смотреть на тебя и видеть... видеть то, что вижу сейчас.
— Что ты видишь?
— Труп. — Вера говорила жёстко, но в глазах были слёзы. — Живой труп. Который дышит, ходит, готовит обеды. Но не живёт.
Ольга вздрогнула. Вытащила руку.
— Вера!
— Прости, мам. Но это правда. — Вера встала. — Я еду в Москву не только ради себя. Я еду, чтобы ты наконец-то поняла: ты не обязана жертвовать собой. Ни ради бабушки. Ни ради меня. Ни ради кого.
Она ушла в свою комнату, закрыла дверь. Ольга осталась одна на балконе.
Она смотрела на снег, на огни города, на свои руки. Тонкие, бледные пальцы. Когда-то держали кисть, создавали картины. Теперь только моют посуду, готовят еду.
***
Ольга встала, зашла в комнату. Подошла к старому платяному шкафу. За ним, в углу, стоял мольберт.
Она протянула руку, коснулась дерева. Пыль. Стряхнула с пальцев. Мольберт был тяжёлым, она не могла вытащить его одна. Постояла так, положив руку на деревянную раму и чувствуя тепло дерева под ладонью.
Потом отошла, легла на кровать. Закрыла глаза.
Завтра она позвонит агентству, узнает про сиделок. Завтра она начнёт искать способ освободиться. Но сегодня... сегодня она просто лежала в темноте, слушая, как за окном падает снег.
И думала о том, что история повторяется. Двадцать пять лет назад она стояла на пороге своей мечты. И выбрала мать.
А теперь её дочь стоит на том же пороге. И ждёт, что выберет Ольга.
Телефон лежал на тумбочке. Экран внезапно осветился — сообщение от матери:
"Оля, я не могу спать. Сердце болит. Приезжай, пожалуйста."
Ольга посмотрела на сообщение. Потом положила телефон экраном вниз. Отвернулась к стене.
Не ответила.
Впервые за сорок два года.
КОНЕЦ Части 1
Продолжение здесь 👇, кликайте по ссылке
Часть 2 https://dzen.ru/a/aY4r0gsrKFbp4TG7
Часть 3 https://dzen.ru/a/aY8IjRps1j0Vn45P
Спасибо, что дочитали до конца! Ваше мнение очень важно.
Буду рада вашим лайкам, комментариям и размышлениям. Они вдохновляют на новые рассказы!
Новинки:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!