Телефон завибрировал на столе поздним вечером. Наталья взглянула на экран и замерла. Лидия Петровна. Свекровь.
Два года. Два года она не слышала этого имени. Не произносила вслух. Старалась не думать.
Пальцы нервно дрожали, когда она провела по экрану.
— Наташа, — голос был слабым, надломленным. Непривычно тихим. — Приезжай.
Наталья сжала кулак. Сердце колотилось так, что слышала удары в висках.
— Зачем?
— Я больна. Серьёзно. — Пауза. — Дима не справляется. Ему нужна помощь.
— У Димы есть руки. И голова. Пусть справляется.
— Наташенька... — Впервые за пятнадцать лет свекровь назвала её так. Не "Наташа", не "ты", а "Наташенька". — Пожалуйста.
Наталья положила трубку. Дрожь не унималась. Она встала, подошла к окну. За стеклом город мерцал огнями, машины ползли по проспекту, где-то включилась сигнализация. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Но что-то в голосе свекрови зацепило. Не мольба. Не манипуляция. Усталость. Безнадёжность.
***
(Семнадцать лет назад. Первая встреча.)
Лидия Петровна открыла дверь и окинула Наталью взглядом с ног до головы. Долгим, оценивающим. Наталья улыбнулась, от неловкости не зная куда себя деть, протянула руку.
— Здравствуйте. Я Наташа.
Свекровь пожала руку холодно, коротко.
— Моему сыну нужна жена-хозяйка. Он привык к порядку.
Дмитрий стоял рядом, молчал. Наталья кивнула.
— Я постараюсь.
Она не поняла тогда. Это был приговор.
***
— Мам, — Ксения стояла в дверях кухни, рыжие волосы растрепались, пижама слишком короткая. — Кто звонил?
Наталья обернулась.
— Твоя... бабушка.
— Лидия Петровна?, в голосе дочери мелькнуло что-то, радость? Надежда? — Что она хотела?
— Она больна. Просит приехать.
Ксения шагнула ближе.
— И ты поедешь?
Наталья посмотрела на дочь. Шестнадцать лет. Высокая, долговязая, с отцовскими рыжими волосами и её, материнским, упрямством. Ксения помнила бабушку доброй. Помнила, как Лидия Петровна водила её в парк, покупала мороженое, читала сказки. Не помнила, как унижала мать. Не видела. Дети не видят.
— Не знаю.
— Мам, — Ксения села за стол. — Она же старая. И больна. Надо помочь.
— Надо, — повторила Наталья. Слово резануло. — Надо.
Пятнадцать лет она слышала это слово. "Надо приготовить ужин. Надо убрать. Надо погладить. Надо быть идеальной".
— Поезжай, — сказала Ксения тихо. — Пап один не справится.
Наталья засмеялась. Коротко, зло.
— Папа справится. Он всегда справлялся. Молча.
Дочь нахмурилась, не поняла. Наталья встала, налила воды, выпила залпом. Холодная вода обожгла горло.
— Ладно. Поеду. Но не для них.
***
Утром они сели в машину. Двести километров. Три часа дороги. Три часа молчания, музыки, попыток не думать.
Ксения смотрела в окно, жевала жвачку. Наталья сжимала руль, смотрела на дорогу. Грузовики, легковушки, придорожное кафе, поле, лес, снова поле.
— Мам, — Ксения выключила музыку. — А ты любила папу?
Наталья вздрогнула. Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый. Неудобный.
— Любила, — сказала она тихо. — Когда-то.
— А потом?
— Потом устала.
— От чего?
Наталья притормозила перед светофором. Красный свет. Остановка. Она посмотрела на дочь.
— От того, что меня не было. Была «идеальная невестка». Готовила, убирала, терпела. А меня не было.
Ксения молчала. Смотрела на мать долго, изучающе.
— Не понимаю.
— Поймёшь. Когда-нибудь. — Зелёный свет. Наталья нажала на газ. — Надеюсь, не поймёшь.
Они проехали ещё километров двадцать. Ксения снова включила музыку, но сделала тише.
— Мам, а что, если я тоже стану "идеальной невесткой"?
Наталья резко посмотрела на дочь, потом рассмеялась. Впервые за сутки — искренне.
— Только через мой труп.
Ксения улыбнулась. Напряжение отпустило.
***
(Восемь лет назад. День рождения.)
Наталья проснулась от запаха кофе. Дмитрий стоял у кровати с подносом. Тосты, джем, цветы.
— С днём рождения, родная.
Она улыбнулась. Обняла его.
— Спасибо.
Они позавтракали вместе. Он подарил ей серьги. Серебряные, красивые. Поцеловал.
— Вечером отметим. Только мы.
— Хорошо.
К вечеру приехала Лидия Петровна. Увидела серьги.
— Дмитрий, какие дешёвые серьги. Ты что, экономишь на жене?
Наталья замерла. Посмотрела на мужа.
Дмитрий молчал. Смотрел в тарелку.
— Мам, ну хватит, — сказал он тихо. Так тихо, что едва слышно.
Лидия засмеялась.
— Да шучу я, шучу. Наташа, не обижайся.
Наталья посмотрела на серьги. Красивые. Дешёвые? Какая разница. Но что-то внутри сжалось.
Не то, что свекровь сказала.
А то, что Дмитрий не защитил. Снова.
***
Квартира свекрови была на пятом этаже панельной девятиэтажки. Наталья стояла у подъезда, смотрела на знакомые окна. Шторы те же — бежевые, тяжёлые. Цветы на подоконнике — герань. Лидия Петровна любила герань.
— Мам, пошли, — Ксения уже нажала кнопку домофона.
— Подожди.
Наталья закрыла глаза. Вдох-выдох. Она приехала не из жалости. Не из любви. Она приехала, чтобы посмотреть в лицо прошлому. И сказать: "Я тебе больше ничего не должна".
Дверь открыл Дмитрий. Небритый, помятый, в старой майке. Он постарел. Морщины у глаз, седина на висках. Сорок лет, а выглядит на пятьдесят.
— Наташа, — он шагнул к ней, но остановился. — Спасибо, что приехала.
Она кивнула. Молча. Прошла мимо него в квартиру.
Запах. Боже, этот запах. Борщ, картошка, что-то кислое, застарелое. Запах её пятнадцати лет. Она сжала кулаки, чтобы не развернуться и не уйти.
— Где она?
— В спальне. — Дмитрий провёл рукой по лицу. — Наташ, она... она очень плохая. Врачи сказали...
— Что сказали?
— Безнадежно... Месяц. Может, два.
Наталья замерла. Месяц...
Ксения охнула, прижала руку ко рту.
— Бабуля...
Она побежала в спальню. Наталья осталась в коридоре. Дмитрий смотрел на неё, ждал реакции.
— Ты позвал меня, чтобы я её выхаживала?
— Нет. — Он покачал головой. — Я позвал, потому что она попросила. Она хочет тебя видеть.
— Зачем?
— Не знаю. Наташ, я... — Он запнулся. — Я не знал, что мама... что она так с тобой...
Наталья повернулась к нему.
— Знал. Просто молчал.
— Она моя мать!
— А я была твоя жена. — Она посмотрела ему в глаза. — Была.
Он опустил взгляд.
— Я не справляюсь. Работа, мама, всё...
— Ты не справляешься, — повторила она. Медленно. — Дим, я пятнадцать лет не справлялась. Ты молчал.
Он опустил глаза.
— Я знаю. Прости.
— Поздно.
Она прошла в спальню.
***
Лидия Петровна лежала на кровати, укрытая пледом. Седые волосы растрепались, кожа жёлтая, восковая. Осунувшееся лицо, впалые щёки. Она открыла глаза, когда Наталья вошла.
— Наташенька, — шёпотом сказала она. — Ты приехала.
Ксения сидела на краю кровати, держала бабушку за руку. Рыжая голова склонилась, плечи вздрагивали.
Наталья остановилась у двери. Смотрела на свекровь. На женщину, которая семнадцать лет была её тюремщиком. Надзирателем. Судьёй.
Наталья вся невольно сжалась.
— Я приехала, — сказала она тихо. — Вы звали.
Лидия Петровна кивнула. Слабо. Глаза блестели — слёзы.
— Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.
Ксения вскинула голову.
— Бабуль...
— Ксюша, солнышко, — Лидия погладила внучку по руке. — Выйди. Пожалуйста.
Дочь посмотрела на мать. Вопросительно. Наталья кивнула. Ксения встала, вышла, прикрыла дверь.
Они остались вдвоём.
Тишина. Тяжёлая. Наталья села в кресло у окна, далеко от кровати. Не подходила ближе.
— Говорите.
Лидия Петровна закрыла глаза. Дышала тяжело, со свистом.
— Я умираю, — сказала она просто. — Скоро. И хочу... попросить прощения.
Наталья молчала. Слова застряли в горле.
— Я была... — Лидия сглотнула. Дыхание сбивалось. — Неправа. Пятнадцать лет. Я ломала тебя. Каждый день. — Она закашлялась, согнулась. — Каждым словом.
— Зачем? — Наталья услышала собственный голос. Чужой. Хриплый. — Зачем вы это делали?
Лидия открыла глаза. Посмотрела на потолок.
— Боялась. — Она усмехнулась. — Глупо, да? Что ты заберёшь Диму. Что останусь одна. — Пауза. Дыхание со свистом. — Муж бросил меня. Когда Диме пять было. Ушёл. Я одна. С ребёнком. Вкладывала в него всё. Всё. И когда он тебя привёл... я... — Она зажмурилась. — Я увидела врага.
Наталья сжала подлокотники кресла. Ногти впились в ткань.
— Я была вашим врагом?
— Да. — Лидия Петровна сглотнула. — Потому что я так решила. Не ты. Я.
— Вы сломали мой брак.
— Знаю.
— Вы украли у меня пятнадцать лет.
— Знаю. — Слезы медленно стекали по щекам свекрови. — Наташенька, знаю. Прости. Пожалуйста.
Наталья смотрела на неё. На умирающую женщину, которая призналась. Сказала ей правду.
В груди — пустота.
— Я не знаю смогу ли вас простить, — сказала она тихо. — Не сейчас. Сказать "прощаю" — это всего лишь слова.
Лидия кивнула.
— Понимаю. — Она закашлялась, согнулась. — Я не прошу вернуться к Диме. Не прошу за него. Прошу... за себя. Чтобы ты просто... не ненавидела. Отпустила.
Наталья кивнула, встала.
— Я подумаю.
Она вышла из комнаты. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза.
Пульс бился в висках. Руки дрожали. В горле ком.
Прости меня.
Два слова. Пятнадцать лет. Две чаши весов.
***
Вечером они сняли номер в гостинице. Маленькой, на окраине города. Две кровати, телевизор. Ксения легла, уткнулась в телефон. Наталья стояла у окна, смотрела на огни.
— Мам, — позвала дочь. — Ты злишься на бабушку?
Наталья обернулась.
— Да.
— Но она же просила прощения.
— Просила.
— И ты не простила?
Наталья села на край кровати дочери. Посмотрела ей в глаза.
— Ксюш, прощение — это не волшебная таблетка. Не "извинилась, простила, всё хорошо". Прощение — это... процесс. Долгий. Больной. И не всегда возможный.
— Но она умирает, — Ксения села. — Ты же не хочешь, чтобы она ушла из жизни с этим?
Наталья усмехнулась.
— А я? Я должна жить с этим? Пятнадцать лет унижений, боли, стирания себя? Я должна простить, чтобы ей было легче?
— Нет, но... — Дочь замолчала. Потом тихо: — Мам, а ты хороший человек?
Вопрос ударил в грудь. Наталья вздрогнула.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что хорошие люди прощают. Так говорят.
— Хорошие люди, — повторила Наталья. — Ксюш, хорошие люди, это те, кто живёт так, как удобно другим. Улыбается, когда больно. Терпит, когда невыносимо. Прощает, когда хочется кричать. Я была "хорошим человеком" пятнадцать лет. И знаешь, что? Я чуть не сломалась. Совсем.
Ксения молчала. Смотрела на мать широко раскрытыми глазами.
— Я не хочу быть хорошей для кого-то, — продолжила Наталья. — Я хочу быть собой, не подстраиваться, не угождать, не быть обязанной... Хочу чувствовать. Не улыбаться сквозь боль. Чувствовать по-настоящему. Злость, обиду, усталость. Всё, что есть. И если это и есть "не прощу", то — не прощу.
Дочь нахмурилась.
— Но, мам... — Она замолчала. Потом тихо: — Мне кажется, это жёстко. Она же умирает.
— Жёстко, — согласилась Наталья. — Но справедливо.
— Не знаю. — Ксения отвернулась к окну. — Просто... не знаю.
Наталья встала, пошла в ванную. Закрыла дверь, включила воду. Села на край ванны, закрыла лицо руками.
И заплакала.
Тихо. Беззвучно. Плечи тряслись, слёзы текли сквозь пальцы.
Она приехала не затем. Не для прощения. Не для сострадания. Она приехала, чтобы насладиться. Увидеть свекровь слабой. Сказать: "Видите? Вы проиграли".
Но увидела умирающую женщину. Испуганную. Раскаявшуюся.
Руки сжались. Гадкое чувство под кожей — липкое, тяжёлое.
Месть — это тоже зависимость. Другая сторона той же цепи.
За дверью послышались шаги. Тихий стук.
— Мам? — Голос Ксении. — Ты там?
Наталья вытерла лицо, открыла кран сильнее.
— Да. Всё нормально.
Ложь. Но иногда ложь — это защита. Не для других. Для себя.
***
Ночью Наталья не спала. Лежала на жёсткой кровати, смотрела в потолок. Ксения посапывала рядом, укрывшись одеялом с головой.
Телефон завибрировал. СМС от Дмитрия.
"Наташ, спасибо что приехала. Мама лучше себя чувствует. Может поговорим?"
Наталья стёрла сообщение. Не ответила.
Потом набрала номер Ольги. Подруга ответила на третьем гудке.
— Нат? Который час? — Голос сонный.
— Прости. Я... не могу уснуть.
— Что случилось?
— Я у свекрови. Она больна. Безнадежно
Пауза.
— И?
— Она попросила прощения.
— Офигеть. — Ольга, кажется, проснулась окончательно. — Пятнадцать лет издевательств, и "прости"?
— Да.
— И ты?
— Не знаю. — Наталья закрыла глаза. — Оль, я приехала, чтобы... посмотреть на неё. Слабую. Больную. Я хотела насладиться. Понимаешь?
— Понимаю.
— Это вообще как — хотеть мести?
Ольга помолчала.
— Нормально, — сказала она после паузы. — Но месть не облегчает. Ты же знаешь.
— Знаю.
— Нат, слушай. — Голос подруги стал серьёзным. — Ты имеешь право уйти. Просто развернуться и уехать. Ты ей ничего не должна. Ничего. Понимаешь?
Наталья кивнула в темноте.
— Понимаю.
— Но ты также имеешь право остаться. Помочь. Простить. Или не простить, но закрыть эту главу. Главное — выбирай для себя. Не для неё. Не для Димки. Не для Ксюши. Для себя.
— Спасибо.
— Давай, не пропадай.
Наталья положила трубку. Слова Ольги крутились в голове.
Выбирай для себя.
***
(Десять лет в браке. Эпизод с супом.)
— Суп пересолен, — Лидия Петровна отодвинула тарелку. — Дмитрий, как ты это ешь?
Дмитрий молча доедал. Не поднимал глаз.
Наталья встала, взяла тарелку свекрови.
— Сейчас сварю новый.
— Да не надо, — Лидия махнула рукой. — Я уже поела. Дома. До прихода.
Наталья замерла. Тарелка в руках. Суп, который она варила три часа. Говядина, овощи, зелень. Всё, как любил Дмитрий.
Пересолен.
Она вылила его. Вымыла кастрюлю. Достала новое мясо из морозилки.
Дмитрий молчал.
Лидия Петровна ушла в зал, включила телевизор.
Наталья варила новый суп. И с каждой минутой что-то внутри неё остывало. Медленно. Незаметно.
***
Утром Наталья проснулась рано. Ксения ещё спала. Она оделась тихо, вышла из номера.
Город просыпался. Автобусы, машины, люди с сумками. Где-то пахло свежим хлебом. Наталья зашла в кафе на углу, заказала кофе.
Села у окна. Смотрела на улицу. Думала.
Что она хочет?
Она хотела мести. Хотела увидеть свекровь сломленной. Получить извинения. Насладиться победой.
Получила.
И что?
Пустота. Ещё больше пустоты.
А что она не хочет?
Не хочет снова стать "идеальной невесткой". Не хочет остаться и ухаживать. Не хочет жертвовать собой.
Не хочет зависеть. Ни от ненависти. Ни от жалости.
Так что же?
Телефон завибрировал. Дмитрий.
"Наташ, мама спрашивает, когда приедешь. Ей плохо."
Наталья посмотрела на сообщение. Потом набрала ответ.
"Приеду через час. Но ненадолго."
Они приехали к полудню. Дмитрий открыл дверь, выглядел уставшим.
— Спасибо, — сказал он. — Она всю ночь не спала. Спрашивала про тебя.
Наталья прошла в квартиру. Ксения пошла к бабушке. Наталья осталась в коридоре.
Посмотрела по сторонам. Фотографии на стене. Их свадьба. Молодая Наталья в белом платье, улыбается. Дмитрий обнимает. Лидия Петровна рядом, в строгом костюме.
Она не узнавала себя на фото. Другой человек. Другая жизнь.
— Наташ, — Дмитрий стоял рядом. — Мне нужно на работу. Ты... побудешь с мамой?
— Час, — сказала она. — Не больше.
Он кивнул.
— Хорошо. Спасибо.
Дверь хлопнула. Дмитрий ушёл.
Наталья осталась одна. В квартире, где провела пятнадцать лет. Готовила. Убирала. Стирала. Терпела.
Она медленно прошлась по комнатам. Кухня — старая плита, на которой она варила супы. Зал — диван, где сидела свекровь и раздавала указания. Спальня Дмитрия — их спальня когда-то.
Всё знакомое. Всё чужое.
***
Она вернулась в коридор. Вспомнила — Лидия просила таблетки от боли. "В комоде, верхний ящик", — сказала она.
Наталья открыла комод. Перебирала флаконы, блистеры. И наткнулась на папку. Старую, коричневую.
Открыла.
И замерла.
Письмо. Рукой Лидии Петровны. Неровные буквы, помарки. Черновик.
"Диме.
Сынок, я пишу тебе это письмо, чтобы признаться. Наташа была права. Всегда. Во всём.
Я разрушила ваш брак. Я делала это сознательно. Каждый день. Каждым словом. Я придиралась к ней, унижала, делала так, чтобы ты видел её недостатки. Чтобы ты оставался со мной.
Я боялась одиночества. Боялась, что ты отвернешься. И сделала так, что ты остался. А она ушла.
Прости меня. И попроси прощения у неё. От моего имени. Скажи ей, что я всё понимаю. Что она была хорошей женой. Хорошей матерью. Хорошим человеком.
А я — нет.
Мама."
Наталья читала письмо снова. И снова. Руки дрожали.
— Мам? — Ксения стояла в дверях. — Что ты читаешь?
Наталья молча протянула лист. Дочь прочитала. Лицо побледнело.
— Она... она написала это?
— Да.
— И не отправила?
— Не отправила.
Ксения села на пол, прямо в коридоре.
— Почему?
Наталья сложила письмо обратно в папку.
— Потому что слова на бумаге — это одно. А признаться в лицо — другое.
— Но она же тебе сказала. Вчера.
— Сказала. — Наталья закрыла шкаф. — Но это письмо... оно для Димы. Она хотела, чтобы он знал правду.
— И что теперь?
Наталья посмотрела на дочь.
— Не знаю.
***
Она пошла в спальню к свекрови.
Лидия Петровна лежала с закрытыми глазами. Дышала тяжело. Наталья села на стул у кровати.
— Я нашла ваше письмо.
Свекровь открыла глаза. Испуганно.
— Какое письмо?
— Для Димы. Черновик.
Лидия Петровна закрыла лицо руками.
— Я не хотела... я думала выбросить...
— Почему не отправили?
— Стыдно. — Голос дрожал. — Стыдно смотреть сыну в глаза и говорить: "Я разрушила твою семью". Легче сказать тебе. Ты... ты меня ненавидишь. Мне нечего терять.
Наталья молчала.
— А Дима... он меня любит. Он единственный, кто меня любит. Если он узнает... он возненавидит. И я останусь совсем одна.
— Вы уже одна, — сказала Наталья тихо. — Вы всегда были одна. Потому что любовь, построенная на страхе и манипуляциях, — это не любовь.
Лидия Петровна заплакала. Беззвучно. Слёзы текли по жёлтым щекам.
— Я знаю. Я всё знаю. Но не могу иначе. Не умею.
Наталья встала.
— Я не останусь, — сказала она. — Я не буду вас выхаживать. Не буду рядом. Но помогу.
Она достала телефон, нашла номер агентства по уходу за больными.
— Я оплачу сиделку. На месяц. Профессиональную. Она будет с вами круглосуточно. Диме будет легче. Дальше — решайте сами.
Это решение вырвалось у нее спонтанно, а в голове пронеслись мысли: "Деньги. Много. Может, слишком. Но это цена. Цена свободы. Я плачу — и ухожу без долгов. Без вины."
Лидия смотрела на неё непонимающе.
— Зачем? Зачем ты это делаешь?
Наталья задумалась.
— Не знаю, — призналась она. — Может, потому что хочу спать спокойно. Может, потому что не хочу быть такой, как вы. А может, просто потому, что могу. И это мой выбор. Не ваш. Не Димин. Мой.
Она позвонила в агентство, договорилась. Сиделка приедет вечером. Профессиональная, с медицинским образованием. Наталья оплатила месяц вперёд.
Потом вернулась к свекрови.
— Письмо я оставлю Диме. На столе. Пусть прочитает.
Лидия Петровна вздрогнула.
— Нет. Пожалуйста.
— Он имеет право знать правду.
— Он возненавидит меня.
— Возможно. — Наталья посмотрела ей в глаза. — Или простит. Это его выбор. Не мой. Не ваш.
Свекровь застонала, прикрыв глаза.
— Хорошо, - уже мягче сказала Наталья, - я положу его обратно в папку. Сами скажете где, если решите.
Она положила письмо в комод. Потом подошла к Ксении.
— Собирайся. Едем домой.
***
(Пятнадцать лет в браке. Последняя капля.)
Наталья вернулась с поминок отца поздно вечером. 40 дней. В папином доме собрались только самые близкие, долго сидели, вспоминали — было тепло на душе от услышанного, папу любили и уважали. Она даже была рада, что мужа со свекровью не было. Домой возвращаться не хотелось...
Дмитрий уже был дома, сидел в зале, смотрел телевизор.
— Как там? — спросил он, не отрываясь от экрана.
— Хорошо.
Лидия Петровна вышла из кухни.
— Наташа, принеси салфетки. И вообще, почему так долго? Обед не готов.
Наталья остановилась в дверях.
— Вы же знаете, поминали папу.
Свекровь махнула рукой.
— Ну и что? Поминки поминками, а ужин дома надо готовить. У Димы работа тяжёлая, он голодный.
Что-то в Наталье сломалось. Тихо. Незаметно. Как лопается тонкая нить, на которой висел тяжёлый груз.
Она развернулась, поднялась в спальню. Достала чемодан. Начала складывать вещи.
Дмитрий вошёл через десять минут.
— Наташ, что ты делаешь?
— Ухожу.
— Куда?
— Не знаю. Но отсюда.
— Из-за чего? Из-за мамы? Наташ, ну она не специально...
Она обернулась. Посмотрела на него.
— Дим, я сегодня поминала отца. 40 дней. Единственного человека, который меня любил просто так. Без условий. Без требований. И я поняла: я не хочу больше жить так, как будто меня нет.
— О чём ты?
— О том, что пятнадцать лет я была идеальной невесткой. Готовила. Убирала. Терпела. А ты молчал. Всегда. Когда она придиралась. Когда унижала. Когда делала так, будто я — прислуга. Ты. Молчал.
Он опустил глаза.
— Она же моя мать... Я не хотел разборок.
— А я твоя жена. Была.
Она закрыла чемодан.
— Я ухожу. Ксюша пойдёт со мной.
— Наташ...
— Не надо. Просто... не надо.
Она ушла той ночью. И не вернулась.
***
Они ехали домой в тишине. Ксения смотрела в окно. Наталья вела машину. Музыка играла тихо — какая-то весёлая песня. Не подходила настроению, но Наталья не переключала.
— Мам, — Ксения обернулась. — Ты правильно сделала?
— Что именно?
— Что не осталась. Что оплатила сиделку и ушла.
Наталья подумала.
— Не знаю, — призналась она. — Но это мой выбор. И я могу с ним жить.
— А если бабушка... ну... уйдёт из жизни? Ты не пожалеешь?
— Может быть. — Наталья сжала руль. — Но я пожалела бы больше, если бы снова стала "идеальной". Удобной. Той, которая жертвует собой ради других.
Ксения кивнула.
— Мам, а ты простила её?
Наталья выдохнула.
— Прощение — это не переключатель. Не "раз — и простила". Это процесс. Может, я прощу. Когда-нибудь. До конца. Но я больше не ненавижу. Это уже много.
Они проехали ещё километров тридцать. Потом Ксения спросила:
— А папу ты простила?
— Пап?
— Ну да. Он же тоже виноват. Не заступался.
Наталья усмехнулась.
— Знаешь, Ксюш, я думала, что не прощу никогда. Но сейчас... сейчас я его просто жалею.
— Почему?
— Потому что он так и остался с мамой. Сорок лет. Безвольный. Испуганный. Не живущий, а существующий. И это его выбор. Его жизнь. А моя — другая.
Ксения помолчала.
— Мам, а я не хочу быть как бабушка.
Наталья посмотрела на дочь.
— И не будешь. Потому что ты уже другая. Ты видела, что бывает, когда человек цепляется за других из страха. Ты это знаешь.
— А как папа?
— Что — как папа?
— Может быть он прочитает письмо. И узнает.
Наталья кивнула.
— Да. Узнает. И решит сам. Простит или нет. Это уже его выбор.
— А бабушка?
— Бабушка тоже решит. Скажет ему правду сама или промолчит. Попытается что-то изменить или нет.
— А ты?
Наталья улыбнулась. Впервые за два дня — легко.
— Я не жалею, что поехала. Стало легче. Я поняла, что тогда поступила правильно и сейчас иду дальше. Без них. Со своей жизнью. Своими ошибками. Своими радостями. И это — моё.
***
Они приехали домой поздно вечером. Квартира встретила тишиной, знакомым запахом, своими стенами. Ксения сразу ушла в душ. Наталья села на диван, закрыла глаза.
Телефон завибрировал. СМС от Дмитрия.
"Наташа. Я прочитал письмо мамы. Я не знал. Прости. Спасибо за сиделку. И спасибо, что приехала. Ты всегда была лучше, чем я заслуживал."
Наталья посмотрела на сообщение долго. Потом набрала ответ.
"Дима. Береги себя. И маму. Но живи свою жизнь. Не её."
Отправила. Положила телефон.
Потом взяла подушку, легла на диван. Устала. Очень устала.
Но свободна.
***
Через месяц позвонил Дмитрий.
— Наташа, мама... её не стало.
Наталья замерла.
— Когда?
— Вчера вечером. Тихо. Во сне. Сиделка была рядом.
Наталья выдохнула.
— Царствие небесное. Ушла с миром.
— Да. — Голос Дмитрия дрожал. — Наташ, прощание послезавтра. Ты приедешь?
— Нет. Мы с ней уже попрощались.
Пауза.
— Понимаю. — Он сглотнул. — Спасибо, что была рядом. Что наняла сиделку. Это... много значило.
— Держись, Дим. — Наталья посмотрела в окно. — Тебе придётся учиться жить без мамы. Стать самостоятельным. Ты справишься.
Они попрощались.
Наталья положила трубку. Села на диван. Ксения вышла из комнаты.
— Мам, это был папа?
— Да. Бабушки больше нет.
— Тебе грустно?
Наталья подумала.
— Немного. Но я отпустила это. Всё.
Ксения кивнула. Обняла мать.
Они посидели так, молча. Потом Наталья встала, заварила чай. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Её жизнь.
Спасибо, что дочитали до конца! Ваше мнение очень важно.
Буду рада вашим лайкам, комментариям и размышлениям. Они вдохновляют на новые рассказы!
Читайте также:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!