Дочь объявила о беременности и потребовала продать дачу. Мать не сдалась даже под давлением зятя. Чтобы не переезжать к дочери, пенсионерка заявилась на грядку умирать
Тишина после ссоры была хуже крика. Она висела между городом и дачей плотной, непроницаемой завесой. Лиза перестала звонить. Сначала — на день, чтобы «дать маме остыть». Потом — на три. Потом — на неделю. Это была её форма наказания, молчаливый ультиматум: одумайся, согласись, пойми, как ты не права.
Елена Сергеевна звонить не пыталась. Она с утра до вечера пропадала в огороде, но работа больше не приносила прежней радости. Каждый вырванный сорняк, каждый политый куст отдавался в душе странной, щемящей болью. Она словно прощалась. И Матвей чувствовал это напряжение.
— Баба Лена, а мама когда приедет? — спрашивал он каждый вечер, и в его голосе была тоска.
— Не знаю, зайчик. У неё дела, — отвечала Елена, отворачиваясь, чтобы он не видел, как у неё дрожат губы.
— А ты позвони.
— Нельзя. Она… занята.
Но однажды вечером, когда Матвей уже спал, а Елена сидела в темноте на кухне, её телефон всё же завибрировал. Не Лиза. Свекровь, мать Артёма, Галина Петровна. Отношения у них были прохладными, но корректными.
— Елена Сергеевна, добрый вечер. Это Галина. Я к вам, собственно, по делу. Артём мне рассказал о вашем… непонимании.
Елена сжала трубку.
— Здравствуйте, Галина Петровна. Какое дело?
— Дело в здравом смысле, дорогая моя! — голос в трубке зазвучал сладко-снисходительно. — Я понимаю вашу привязанность к даче. У меня тоже была, пока не осознала, что это — кабала. А дети предлагают вам рай! Сиди, нянчись с внучками, никаких забот! Я бы на вашем месте ноги в руки и бегом соглашаться!
— У меня внук, — сухо поправила Елена. — И у меня нет желания «сидеть». У меня есть дом.
— Ну какой дом, Елена Сергеевна, будем честны! Старый сруб, туалет на улице… Вы себя не уважаете! Артём и Лиза хотят для вас лучшего. И для детей. Вы же не хотите быть помехой для их счастья?
Слово «помеха» вонзилось, как нож. Елена закрыла глаза.
— Я никогда не была помехой.
— А сейчас становитесь, — голос Галины Петровны стал жестче. — Лиза в положении, на нервах. Из-за вашего упрямства. Я как мать и как женщина вас умоляю — не губите отношения с дочерью. Она вас любит. И предлагает руку помощи. А вы эту руку отталкиваете. Это… это неблагодарно.
Елена не нашлась, что ответить. Она услышала короткое «подумайте» и гудки. Она сидела, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать. Весь мир, казалось, ополчился на неё. Дочь, зять, теперь и свекровь. Все в один голос твердили: «Ты не права. Ты эгоистка. Ты — помеха».
Чувство вины, которое Артём посеял, разрослось в настоящую чуму. Она почти согласилась с ними. Да, она — плохая мать. Плохая бабушка. Она держится за прошлое, а у дочери — будущее. Может, правда сдаться? Продать. Переехать. Забыть.
Она вышла на крыльцо. Ночь была тёплой, звёздной. Вдалеке светились окна соседних дач. А здесь, на её участке, царил живой, шелестящий, дышащий мрак. И этот мрак был её единственным союзником. Она опустилась на ступеньку, обхватила колени руками и заплакала — горько, безнадёжно, по-старушечьи. Она плакала о своей слабости, о страхе перед одиночеством, о том, что любовь дочери оказалась такой удушающей. Она была готова сдаться. Совсем.
***
В городе Лиза тоже страдала. Её «молчаливая война» била и по ней самой. Она постоянно проверяла телефон — вдруг мама одумается, позвонит, попросит прощения. Но экран молчал. От этого злость на мать лишь росла. Как она может так поступать? Игнорировать её, свою беременную дочь!
Она пыталась заглушить тревогу делами. Вместе с Артёмом они встречались с риелторами, изучали документы, подсчитывали суммы. Цифры складывались в красивую, убедительную картину. Но каждый раз, когда речь заходила о даче, Лиза чувствовала ледяной комок в горле.
— Мы нашли покупателя на твою однушку, — как-то вечером за ужином сообщил Артём. — Хорошее предложение. И на мамину квартиру есть запрос. Всё идёт по плану.
— А дача? — тихо спросила Лиза, ковыряя вилкой салат.
— С дачей сложнее. Там надо приводить в порядок документы, оценивать именно землю… Но это вопрос времени. Главное — принципиальное согласие.
Лиза взглянула на него.
— А если его не будет? Если она так и не согласится?
Лицо Артёма стало каменным.
— Тогда придётся действовать жёстче. Напоминать ей о её ответственности. О том, что она лишает внуков будущего. Или… или мы покупаем двушку вместо трешки. В ипотеку на 30 лет. И Матвей с новорождённым будут жить в одной комнате. Ты этого хочешь?
Этот сценарий приводил Лизу в ужас. Нет, она не могла этого допустить. Она должна убедить мать. Она пошла на УЗИ одна. Артём был на работе.
Лежа в полумраке кабинета, чувствуя холодный гель на животе, она смотрела на экран. Врач водила датчиком, на мониторе плавала серая, зернистая картинка.
— Вот видите, — врач улыбнулась. — Плодное яйцо. И вот… смотрите внимательно. Видите это мигание?
Лиза присмотрелась. Крошечная, быстрая пульсация. Как вспыхивающая звёздочка.
— Это сердцебиение, — сказала врач. — Всё прекрасно.
И в этот момент Лизу накрыло. Не радость, а сокрушительная, всепоглощающая волна любви и страха. Внутри неё билось второе маленькое сердце. Ещё один человек, который будет полностью от неё зависеть. Ещё одна жизнь, за которую она в ответе. И рядом не будет мамы. Мамы, которая всегда была её скалой. Потому что она сама оттолкнула её, назвала эгоисткой, объявила молчаливую войну.
Слёзы хлынули из её глаз ручьём, тихие, горячие. Она не могла сдержаться.
— Что вы? Что случилось? — испугалась врач.
— Всё… всё хорошо, — всхлипнула Лиза, закрывая лицо руками. — Просто… у меня нет больше мамы.
Она вышла из кабинета с фотографией УЗИ в руке. Крошечное пятнышко с мигающей точкой. Она села в машину и долго сидела, глядя перед собой, но ничего не видя. Страх грыз её изнутри. Она боялась не справиться. Боялась тесноты, бессонных ночей с двумя детьми, вечной усталости. И её план с большой квартирой и мамой под рукой казался единственным спасением. Единственным якорем в этом шторме. И мама… мама пыталась вырвать этот якорь.
Её мобильный завибрировал. Сообщение от Артёма: «Как УЗИ? Всё ок?» Она не ответила. Вместо этого она набрала номер матери. Пальцы дрожали. Три гудка. Четыре. Пять…
— Алло? — голос Елены прозвучал устало, настороженно.
— Мам, — голос Лизы сломался. — Мам, я… я была на УЗИ.
Пауза. Потом тихий, прерывистый вздох.
— И… как ты?
— Всё хорошо. Сердце… бьётся. — Лиза сглотнула комок в горле. — Мам, мне так страшно.
На другом конце провода послышались тихие всхлипы. Мама плакала.
— Лизанька… родная…
— Мам, пожалуйста, — Лиза говорила сквозь рыдания, не в силах сдержаться. — Пожалуйста, не бросай меня. Мне нужна твоя помощь. Я не справлюсь одна. Я знаю, ты злишься… но мы можем быть вместе! Все вместе! В хорошем, тёплом доме! Ты же хочешь помогать внукам? Вот и помогай! Но будь рядом! Пожалуйста!
Это была не просьба. Это была мольба, полная эгоистичного отчаяния. Лиза не предлагала компромисс. Она требовала капитуляции.
Пауза затянулась. Было слышно только тяжёлое дыхание Елены.
— Лиза, — наконец сказала она, и её голос был тих, но твёрд. — Я всегда буду помогать. Чем смогу. Но я не могу… продать свой дом. Чтобы быть рядом. Это не помощь. Это… это смерть для меня. Ты понимаешь?
— НЕТ, НЕ ПОНИМАЮ! — крикнула Лиза, и её терпение лопнуло. — Я понимаю, что тебе наплевать на мои страхи! На моё будущее! Тебе важнее твои грядки, чем твоя беременная дочь! Хорошо! Живи со своей картошкой! Одна! Больше я к тебе не приеду! И детей не привезу! Будешь знать!
Она бросила трубку, ударив кулаком по рулю. Истерика трясла её. Она ненавидела себя за эти слова. Ненавидела мать за её непоколебимость. Ненавидела весь мир.
***
На даче Елена медленно опустила телефон. Он выскользнул из её дрожащих пальцев и упал на пол. Она не подняла его. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в одну точку. Последние слова дочери жгли её мозг, как раскалённое железо. «Больше не приеду… Детей не привезу…»
Матвей, разбуженный криком в трубку, стоял в дверях. Он был бледный, испуганный.
— Баба Лена… Мама опять ругалась?
Она посмотрела на него. На его огромные, полные страха глаза. Она открыла рот, чтобы сказать «нет», но не смогла солгать. Она протянула к нему руки, и он бросился к ней, вцепился в её старый халат.
— Она… она не приедет к нам больше? — всхлипнул он.
— Я не знаю, зайчик, — прошептала Елена, качая его. — Бабушка… бабушка сделала всё неправильно.
— Нет! — он отстранился, смотря на неё со взрослой серьезностью. — Ты хорошая! Мама злая! Она тебя обижает!
— Нельзя так про маму, — автоматически сказала Елена, но в её сердце шевельнулось что-то тёмное, горькое. Да. Дочь её обижала. Глубоко и жестоко.
Она уложила Матвея снова, долго сидела у его кровати, гладила по волосам, пока он не уснул. Потом вышла. Ночь была уже не союзником, а свидетелем её полного поражения. Она проиграла войну. Она теряла дочь. И, возможно, внуков.
Она прошла по спящему огороду, касаясь ладонями листьев помидоров, малины, смородины. «Прощайте, — шептала она. — Простите меня. Я не смогла вас защитить».
В доме она села к столу и взяла ручку и бумагу. Чистый лист. Она собиралась написать завещание. Всё — дочери. И дачу тоже. Пусть продаёт, когда её не станет. Пусть делает что хочет. Она больше не могла бороться. У неё не было сил. Была только бесконечная, выворачивающая наизнанку усталость и боль.
Она написала дату. И замерла. Первая строчка: «Я, Елена Сергеевна Круглова…» Дальше слова не шли. Они застревали в горле комом безысходности. Вместо них на бумагу упала тяжёлая, прозрачная капля. Потом вторая. Она не вытирала их. Пусть бумага впитывает её последние слёзы. Слёзы матери, которая так и не смогла объяснить дочери, что дом — это не квадратные метры. Что любовь — это не план по слиянию активов. Что она, стареющая, упрямая женщина, всё ещё жива. И хочет жить. Не для них. Для себя. Хоть чуть-чуть. Хоть на этом клочке земли, который пахнет не деньгами, а памятью и будущим урожаем.
Завещание так и не было написано. Утром Матвей нашёл её спящей за столом, головой на чистом листе, испещрённом лишь следами слёз
Август на даче был временем щедрого, почти обжигающего изобилия. Воздух гудел от пчёл, опьянённых цветущим донником, и от зноя, дрожащего над грядками. Но для Елены Сергеевны это изобилие стало горьким. Каждый спелый помидор, каждая наливающаяся яблоня казались теперь не радостью, а немым укором. Это был её последний урожай. Она верила в это. После того звонка, после слов Лизы «больше не приеду», почва под её ногами перестала быть домом. Она стала местом ссылки.
Она работала с яростной, отчаянной энергией, заглушая боль — и в спине, и в сердце. Сильнее лекарств действовало только физическое истощение. Она копала, полола, поливала, закатывала банки в бешеном темпе, будто пытаясь успеть сделать всё до прихода нового хозяина. А внутри медленно росло чёрное, страшное решение. Раз уж терять всё равно всё — нужно собрать этот урожай. Весь. Чтобы хоть что-то из её труда не пропало даром.
— Баба Лена, ты устала, — говорил Матвей, наблюдая, как она, не разгибаясь, часами орудует тяпкой.
— Дело, зайчик, — отмахивалась она. — Картошку выкопать надо. Самая пора.
Картошка. Главное богатство, итог сезона. Елена смотрела на буйную ботву, которая уже начинала желтеть, и видела в этом не признак спелости, а знак конца. «Выкопаю, и всё. Кончится».
Утром, когда ещё висела роса, а спина болела так, что каждое движение отзывалось острым спазмом, она взяла вилы. Старые, с деревянной, отполированной руками ручкой. Серёжины вилы. Она вышла на участок и с тупой решимостью обречённого вонзила их в землю под первый куст.
Работа была каторжной. Земля, после недавнего дождя, тяжёлая, вязкая. Каждый подъём вил с налипшими клубнями требовал нечеловеческих усилий. Боль в пояснице стала острой, жгучей, отдавала в ногу. Она стиснула зубы, вытирая пот грязным рукавом. Слёзы беспомощности и боли смешивались с потом и капали на землю. Она не останавливалась. Копала. Слепо, механически. Куст за кустом, ряд за рядом.
Матвей сначала пытался помочь, таская картошку в ведре, но скоро испугался. Бабушка не разговаривала, не улыбалась. Она была похожа на машину. На привидение. Он отполз в сторону и, нарушив строгий запрет, позвонил маме. Телефон Лизы был на беззвучном, она была на важной встрече. Мальчик, плача, набрал сообщение: «Мама баба Лена плоха она лежит на земле и плачет приезжай».
Лиза увидела сообщение через час. Ледяная волна страха смыла все обиды, все принципы. «Лежит на земле». Инфаркт? Инсульт? Падение? Мысли путались, в висках стучало. Она сорвалась с места, даже не предупредив Артёма. Она мчалась по трассе, нарушая все скоростные ограничения, одна мысль пульсировала в такс сердцебиению: «Мама, только бы жива. Только бы жива».
Она влетела на участок, не закрывая машину. И замерла. Картина, открывшаяся ей, была не криком о помощи, а молчаливой, страшной драмой. Посреди перекопанной, изуродованной грядки, в грязи и разбросанной картошке, полусидя-полулёжа, опираясь на вилы, сидела её мать. Глаза были закрыты, лицо землистого оттенка, всё в комьях земли и следах слёз. Рядом валялось наполовину полное ведро, из которого выкатились крупные, розовые клубни.
— Мама! — крикнула Лиза, бросившись к ней.
Елена открыла глаза. Взгляд был мутный, не сразу узнающий. Потом в нём вспыхнуло что-то — не радость, не облегчение. Глубокая, бездонная усталость.
— Ты… зачем? — прошептала она хрипло.
— Что ты делаешь?! — Лиза опустилась перед ней на колени, не обращая внимания на грязь, тряся её за плечи. — Ты с ума сошла?! Тебе же нельзя! Поднимайся! Сейчас скорую!
— Не надо скорую, — Елена отстранилась. Её движение было медленным, полным боли. — Докопала… почти. Последний… урожай.
Тут до Лизы дошло. Это не несчастный случай. Это было преднамеренное самоистязание. Явление её материнскому долгу в самой уродливой форме.
— Какой урожай?! Какой последний?! — её голос взлетел до визга. Она вскочила, загораживая солнце, и её тень упала на мать. — Что ты себе позволяешь?! Ты что, решила тут умереть на моих глазах, чтобы я чувствовала себя виноватой?! Это что, шантаж?!
Слова, острые и ядовитые, вылетали сами. Страх превращался в ярость. Елена медленно, с нечеловеческим усилием попыталась встать, опираясь на вилы. Не получилось. Она осталась сидеть, глядя на дочь снизу вверх.
— Шантаж? — она тихо покачала головой. — Нет, Лиза. Это… сдача. Я сдаюсь. Выкапываю… и сдаюсь. Берите. Продавайте. Мне… всё равно.
«Всё равно». Эти два слова прозвучали страшнее любого крика. Лиза почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Как это — всё равно?! Ты же орала, что это твоя жизнь! Что это дом! А теперь — всё равно?!
— Потому что жизнь без тебя… без внуков… — голос Елены сорвался, она снова закрыла глаза, и слёзы потекли по грязным щекам. — Она не нужна. Зачем этот дом, если в нём… никого нет? Вы ушли. И не вернётесь. Ты же сказала.
Лиза стояла над ней, и её всю трясло. Гнев, страх, вина, обида — всё смешалось в клубящийся ураган.
— И это моя вина, да?! Я во всём виновата! Я — чудовище, которое выгнало родную мать на картофельное поле умирать! — она заломила руки. — Прекрасно! Отлично сыграно! Прямо на грядке! Так натурально! Ты всегда знала, как давить на жалость!
— Лизавета, — имя, полное отчаяния, вырвалось у Елены. — Я не давлю. Я… я просто кончилась. Понимаешь? Во мне кончилось. Силы спорить. Силы защищать. Ты победила. Бери. Только… не кричи. Не надо больше кричать.
Это смирение, эта абсолютная опустошённость были страшнее любой агрессии. Лиза увидела не упрямую старуху, а сломленного, несчастного человека. И этот человек была её мать. Та, которая когда-то носила её на руках, которая не спала ночами у её кроватки, которая отдала ей всё.
— Я не хочу тебя побеждать! — закричала она, и слёзы, наконец, хлынули потоком. — Я хочу, чтобы ты была рядом! Чтобы ты была живая и счастливая! А ты… ты тут с вилами… как последняя крестьянка… и умираешь! Нарочно! Чтобы мне было больно!
— А мне не больно?! — вдруг выкрикнула Елена, и в её голосе прорвалась та самая, копившаяся месяцами боль. Она ударила кулаком по земле. — Ты думаешь, мне не больно, когда ты называешь меня эгоисткой?! Когда ты говоришь, что я не нужна внукам?! Когда ты предлагаешь мне поменять эту землю на линолеум, солнце — на лампу дневного света, а воздух — на кондиционер?! ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ЗАСОХЛА, КАК ЭТОТ БУРЬЯН?!
Она рванула рядом торчавший сухой стебель лебеды и швырнула его в сторону дочери. Жест был жалким и бесконечно трагическим.
— Я не хочу, чтобы ты засохла! — рыдала Лиза, опускаясь на колени перед ней. — Я хочу, чтобы ты отдыхала! Чтобы не гнулась тут в три погибели!
— А я ХОЧУ ГНУТЬСЯ! — заорала Елена, и это был рёв загнанного в угол зверя. — Это моё! Моя боль, моя усталость, моя земля! Это то, что даёт мне понять, что я ещё жива! А ты отнимаешь! Под предлогом заботы ты отнимаешь у меня ВСЁ! Даже право на собственную усталость! На собственную боль!
Они сидели друг напротив друга в грязи, две искажённые страданием женщины, разделённые ведром с картошкой. Все претензии, вся боль, всё непонимание вырвались наружу, затопив всё вокруг горечью и соляными слезами.
— Я думала о семье! — всхлипывала Лиза.
— Ты думала о своём удобстве! — парировала Елена, её тело содрогалось от рыданий. — Чтобы я была под рукой. Бесплатная няня. Бесплатная домработница. А что я хочу, тебе наплевать!
— Неправда!
— Правда! Ты даже не спросила! Не спросила: «Мама, а как ты хочешь?» Ты привезла готовый план, как начальник! И обиделась, что подчинённая взбунтовалась!
В этот момент из-за угла дома выбежал Матвей. Он не выдержал криков. Его лицо было залито слезами, он подбежал и бросился не к матери, а к бабушке. Он обхватил её грязную, потную шею и закричал, заливаясь истерикой:
— Не надо! Не ругайтесь! Не надо так! Я вас обеих люблю! Баба Лена, не умирай! Мама, не злись!
Его детский, неподдельный ужас и эта простая фраза — «я вас обеих люблю» — подействовали как ушат ледяной воды. Они замолчали. Тяжёлое, прерывистое дыхание и всхлипывания Матвея — вот всё, что нарушало тишину.
Лиза смотрела на сына, прижимающегося к матери, как к последнему укрытию. И увидела себя. Маленькую. На этой же земле. Мама вытирала её слёзы, когда она упала с велосипеда. Мама сажала с ней первую морковку. Мама… мама была её миром. А сейчас она, Лиза, этот мир разрушала. Своими руками. Своей «заботой».
Она медленно поднялась. Встала и Елена, с помощью вил и Матвея. Они стояли, не глядя друг на друга, измождённые, грязные, пропахшие землёй и горем.
— Я… я не хотела, чтобы так было, — прошептала Лиза, вытирая лицо, оставляя грязные разводы.
— Я знаю, — тихо отозвалась Елена. — И я… я не хотела умирать. Просто… очень устала. От войны.
Лиза кивнула. Она подошла, взяла ведро с картошкой. Оно было тяжёлым.
— Давай… давай зайдём в дом. Я помогу тебя отмыть.
— Картошку… надо собрать, — машинально сказала Елена, оглядывая разбросанные клубни.
— Потом. Вместе соберём.
Они, не касаясь друг друга, тремя фигурками — большая, сгорбленная, маленькая, прилипшая к ней, и третья, виноватая и растерянная — побрели к дому. Битва была окончена. Никто не победил. Обе стороны лежали в окопах, истекая кровью. Но крики смолкли. Осталось только выжженное поле, ведро с горьким урожаем и тишина, в которой, возможно, впервые за много месяцев, можно было попытаться услышать не свои обиды, а боль другого
Продолжение ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Начало истории по ссылке ниже
Читайте и другие интересные истории от Королевы Виктории
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)