Сегодня д/р Владимира Семёновича.
Общаясь с людьми разных поколений, неизбежно натыкаешься на фигуру, которая для одних — голос эпохи, для других — набор цитат из магнитофонных записей. Владимир Высоцкий: одновременно самый советский поэт и тот, кого советская система так и не смогла ни присвоить, ни уничтожить. Его значение для СССР — это не просто культурный факт, а зеркало позднесоветского общества, где официальная сцена молчала, а кухни гудели его песнями.
При жизни Высоцкий стал нервной системой неофициальной культуры. Фронтовики слышали в нём эхо войны без пафоса, студенты — сатиру на абсурд быта, зэки и алкаши — голос своей правды.
Владимир артикулировал то, о чём официальные каналы либо не говорили, либо говорили неправду: коммуналки, лагеря, армия, «маленький человек» в мясорубке большой страны. Поэзия, которая расходилась на магнитофонах, формировала мировоззрение поколений — от бумеров до самых молодых, кто поймал его волну уже посмертно.
Был ли он «типично советским продуктом»?
В материале — да. Уличные баллады, военные песни, сатира на начальство, философские исповеди 70-х — это энциклопедия именно советской жизни, с её уникальным сплавом трагизма, иронии и стойкости.
Но в смысле позиции — нет. Высоцкий не вписывался ни в «официоз», ни в диссидентство. Он хотел петь для всех, но пел так, что система видела в нём угрозу: слишком честно, слишком лично, слишком не по сценарию. Ни один другой бард не балансировал на такой грани — и не получал такого масштаба влияния.
Мне Александр Борисович Градский как-то (лет 10 назад) рассказал:
«У господина Лапина, который рубил все налево и направо, руководителя Комитета по радиовещанию и телевидению, в советское время, была одна из самых лучших библиотек в Советском Союзе. Это известно. И была коллекция джазовой музыки. Но при этом он рубил просто все подряд. Так что тут под большим вопросом. Помнишь, Высоцкий пел, что «я на дачах пою им про охоту на волков»? То есть на дачах они его слушали. А в кино, каждый раз, когда он пытался какую-то роль сыграть, или его пытались пробивать, там все время были запреты. Спроси Говорухина, он тебе расскажет, как он его пробивал, чего это ему стоило. Так что тут не все так просто».
Аналоги? Их ищут, но прямых нет. Французы вспоминают Бреля или Брассенса — шансонье с поэтическим нервом и социальной остротой. В Польше — Качмарского, в Испании — Раймона. Но нигде не было такого сплава: массовой любви миллионов при полном официальном игноре, кухонного подполья, которое переросло в национальное достояние.
Высоцкий = уникальный советский феномен: продукт системы, которая его породила, но не смогла его классифицировать.
Высоцкий — редкий пример того, как страна может одновременно слушать человека и делать вид, что его не слышит. При жизни он был повсюду: на кухнях, в электричках, в курилках институтов и театров. Но официально — словно и не существовал.
В 1968‑м, когда магнитофоны уже гоняли его голос по стране, в печати запустили кампанию по дискредитации «самодеятельного барда». Парадокс: чем активнее его ругали на полосах, тем плотнее его слушали на кухнях. Государство делало всё, чтобы не легализовать этот голос, — ни сборников стихов, ни нормальных записей, ни открытых концертов.
До самой его смерти в 1980‑м советское издательское дело как будто играло в прятки: страна цитировала «Он не вернулся из боя», но ни одно издательство так и не выпустило книгу с его текстами. Официальная культура предпочитала жить так, будто Высоцкий — шум эфира, помеха «правильным» песням +утверждённой идеологией.
И только когда поэт умер, система осторожно приоткрыла дверь. Сначала — сборник «Нерв», составленный Робертом Рождественским, как будто требовалось поручительство «своего» большого поэта, чтобы впустить другого. Затем — комиссия по литературному наследию при Союзе писателей, книги, собрания сочинений, исследования. То, что при жизни считалось почти подпольем, вдруг превратилось в «классика русской культуры XX века».
И вот парадокс: цензура сделала его легендой. Запрещая публикации, система невольно усилила магнитофонный эффект — песни стали вирусом, который передавался из рук в руки. После смерти, когда вышел «Нерв» и заработали комиссии, оказалось, что Высоцкий уже давно “свой” для всех.
Николай Бурляев, когда я беседовал с ним о необходимости цензуры, заявил:
«Вы знаете, [цензура] обязательно нужна. И это не я так считаю. Я, кстати, против тоталитарной государственной цензуры, потому что мы от неё все натерпелись - и Тарковский, и Высоцкий, да и я, и в общем, все, абсолютно. Но я поддерживаю мысль Александра Сергеевича Пушкина о цензуре. Я её просто уже выучил: «Нельзя позволять проповедовать на площадях каждому, что ему в голову взбредёт, и государство вправе остановить раздачу рукописей». Я бы уже добавил нынче и кино, и театр. И всё прочее. Обязательно должен быть контроль. Но общественный».
Высоцкий не просто выжил в СССР — он стал его неофициальным саундтреком. И до сих пор любой, кто включает «Я не люблю», слышит не архивный шум, а голос времени, которое так и не сумело его заглушить.
История, конечно, любит трюки с посмертным признанием.
Помню, Сергей Безруков меня уверял:
«Всегда в артиста надо верить. В меня поверили, и я уже стал по-другому петь. Смелее, свободнее. Может быть, поэтому родился спектакль «Высоцкий. Рождение легенды». И там уже есть просто роковые композиции. И я выхожу петь Высоцкого уже чисто рокерски».
А вот Александр Домогаров мне говорил:
«У Высоцкого же нет песен, как таковых. Он, наверно, ближе к Булату Шалвовичу [Окуджаве]. Стихи переложены на какой-то аккомпанемент гитары. Мелодичность - не знаю, очень много похожих аккордов… Когда говорят, что Высоцкий не мелодист, могу поспорить… Назову несколько песен. «Лирическая», «Холода», «Он вчера не вернулся из боя»… Можно её сделать так, что люди будут плакать. Можно её спеть просто под музыку, произнося слова. А можно из этого сделать музыкальное ПРО-ИЗ-ВЕ-ДЕ-НИ-Е. И этому все предпосылки есть».
Но феномен Высоцкого не исчерпывается тем, как его запрещали и как потом отмывали от ярлыков. Главное — в содержании магнитофонного шума. Его авторская песня — от дворовых баллад начала 60‑х до исповедальных текстов 70‑х — стала энциклопедией жизни, которую официальная культура тщательно ретушировала. Уличные, лагерные, военные, сатирические, «спортивные», сказочные — Владимир Семёнович брал любые пласты реальности и пропускал через нерв личной ответственности. Именно поэтому в его песнях так ясно читаются экзистенциальные мотивы: человек на грани, выбор в экстремальной ситуации, цена честности.
Его творческая траектория — от хулиганской «подворотни» к философской исповеди — совпала с усталостью общества от официальной лжи. В середине 60‑х его тексты начинают складываться в ту самую «энциклопедию русской жизни», где рядом уживаются фронтовики, зэки, спортсмены, клоуны, инженеры и мифологические персонажи. А в 70‑е в песнях все чаще звучит не сюжет, а диагноз эпохе — и самому себе.
Поэтому разговор о Высоцком — не про «барда у костра». Это разговор о том, как одна страна умудрилась вырастить поэта, который формировал мировоззрение поколений, и при этом до последнего делала вид, что имеет дело лишь с шумом магнитной ленты. История, конечно, расставила акценты: цензура закончилась, комиссии отработали своё, а его голос — остался. Всё остальное — примечания на полях к тем самым песням, которые ещё тогда знали наизусть без единой официальной публикации.
Статистика ВЦИОМ подтверждает: 92% из тех, кто знает, любят; 67% считают, что он влияет и на новые поколения. Зумеры не копают контекст цензуры — им важен нерв, который цепляет здесь и сейчас.
Почему «заходит»? Потому что Высоцкий — чистая эмоция без фильтров. В мире алгоритмов + сториз его песни — как редкий живой разговор: честный, без прикрас, с выбором на грани. Бумеры ностальгируют по эпохе, зумеры — просто чувствуют отклик. Психологи говорят: тяга молодёжи к «ретро» — это поиск крайностей чувств, которых не хватает в полированном контенте. Через 20 лет их треки тоже станут «винтажем» для кого-то.