Катя проснулась не от будильника и не от мягкого света за окном. Её разбудил крик, который будто ударил о стены и разлетелся по квартире, заставив вздрогнуть даже кухонные стаканы на сушилке.
— Вставай! — голос Андрея звучал так, словно он отдавал приказ подчинённым. — Через два часа придут гости и моя мама. Ты вообще понимаешь, что такое «встречать людей»? Стол должен быть готов!
Катя на секунду закрыла глаза, пытаясь понять, где она и почему тело кажется чужим. Седьмой месяц беременности делал всё медленнее: мысли, движения, даже дыхание. Поясница ныла так, будто в неё вбили гвоздь, ноги были тяжёлыми, как после долгого подъёма в гору, а в висках стучала тупая боль, которую она уже воспринимала как фон. Врач на последнем приёме сказал, что ей нужен покой. Больше лежать, меньше нервничать, не таскать тяжёлое, не стоять долго на ногах. Но дома будто существовали другие правила, написанные не медициной, а характером Андрея и голосом его матери.
Катя медленно села на диване, поправила подушку под спиной и, придерживая живот, поднялась. Андрей уже был в гостиной, в дорогом костюме, будто собирался не домой приглашать людей, а на важные переговоры. Он ходил взад-вперёд, поглядывая на часы и раздражённо постукивая пальцами по экрану телефона.
— Ты опять спала? — Андрей посмотрел на неё с таким выражением, будто застал её на чём-то постыдном. — А кто готовить будет? Кто вообще будет всё делать?
Катя не ответила. За три года брака она выучила это правило: любое объяснение превращается в спор, спор — в обвинение, обвинение — в наказание молчанием или едкими словами. Особенно если рядом маячит его мама, Валентина Петровна. Её влияние было как запах дорогих духов: невидимо, но заполняло всё пространство.
— Мама специально приедет, — продолжал Андрей, не дожидаясь реакций. — И Сергей Михайлович тоже. Ты понимаешь, кто это? Начальник. Он может дать мне повышение. Мне надо, чтобы всё было идеально. А ты тут… развалилась.
Катя развернулась и пошла на кухню. Не потому что согласилась, а потому что иначе было бы хуже. Кухня встретила её привычной прохладой и пустотой. Она открыла холодильник и замерла. Пара яиц, кусок сыра, половина пакета молока, баночка сметаны, огурец, который явно видел лучшие дни. На серьёзный ужин это не тянуло. А Андрей говорил «гости», говорил «начальник», говорил «мама», и всё это означало не просто еду. Это означало экзамен. И сдавать его почему-то должна была она.
Катя закрыла холодильник, прислонилась к столешнице и на секунду позволила себе простую мысль: «Я устала». Но эта мысль была опасной. Она тут же вытеснялась другой: «Сейчас нельзя». Нельзя быть слабой, нельзя плакать, нельзя говорить вслух.
Она вернулась в гостиную и сказала тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Андрей, мне нужно в магазин. Продуктов нет.
— Так иди, — бросил он, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор. — Чего стоишь? Только купи что-то приличное. Не свои обычные макароны с сосисками. Сергей Михайлович привык к нормальной кухне.
Катя кивнула. Подошла к комоду, взяла сумку, достала кошелёк. Там лежали несколько мелких купюр и монеты. Её зарплата учительницы начальных классов уходила на самое необходимое — лекарства, витаминные комплексы, какие-то бытовые мелочи. Андрей зарабатывал в несколько раз больше, но общий бюджет был «у него». Он любил произносить это даже с оттенком гордости: «Я обеспечиваю». И за этим «обеспечиваю» всегда стояло другое: «Я решаю».
— Деньги? — Катя произнесла слово, которое каждый раз давалось ей неприятно.
Андрей вздохнул, как человек, которого отвлекли от действительно важного.
— На, — он вынул из кармана несколько купюр и сунул ей. — Только не трать лишнего. И быстро. Времени нет.
Катя вышла на улицу. Осень была красивой, из тех, что раньше вызывали у неё радость: жёлтые листья, прохладный воздух, солнце, которое не греет, но светит так, будто хочет извиниться. Раньше Катя умела замечать эту красоту. Сейчас она её не чувствовала, как будто надела прозрачное стекло между собой и миром.
Дорога до магазина показалась длиннее обычного. Живот тянул, в пояснице стреляло, ноги быстро уставали. Она шла медленно и ловила себя на том, что всё время думает: «Успеть». Успеть купить, успеть вернуться, успеть приготовить, успеть накрыть, успеть выглядеть «прилично», успеть быть удобной. Быть удобной — это было её постоянное домашнее занятие. И самое страшное, что раньше она не замечала, как постепенно смирилась с этим.
В магазине Катя взяла тележку и пошла между полками. Её взгляд скользил по ценникам, а мысли крутились вокруг одной цифры: сколько у неё в руке. Она выбирала мясо и тут же откладывала, потому что «дорого». Смотрела на рыбу и думала, что Андрей скажет «почему не свежая». Брала овощи на салат и представляла, как свекровь скривится: «слишком просто». Пыталась подобрать что-то на горячее, что-то «как в ресторане», но магазинные варианты всё равно казались ей не тем, что должно было впечатлить начальника Андрея.
У кассы она задержалась. Впереди стояла женщина с девочкой лет шести. Девочка что-то рассказывала, размахивая руками, и её мама слушала так внимательно, будто это самый важный рассказ в мире. Девочка попросила шоколадное яйцо, и мама улыбнулась: «Конечно, солнышко». И так легко произнесла это «конечно», что у Кати неожиданно защемило сердце. Не из-за шоколада. Из-за интонации. Из-за простого, тёплого согласия. Из-за того, что в этой паре было то, чего ей так не хватало дома: спокойная нежность, естественное уважение.
Катя поймала себя на мысли, что не помнит, когда Андрей в последний раз называл её ласково. Не помнит, когда спрашивал, как она себя чувствует, и действительно слушал ответ. Не помнит, когда интересовался её мыслями. Как будто её внутренний мир перестал быть для него реальностью. Осталась только функция: жена, хозяйка, будущая мать.
Она расплатилась, сложила продукты в пакет, вышла на улицу и пошла домой. В подъезде тяжело поднималась по лестнице, потому что лифт вечно стоял на ремонте. На площадке остановилась, чтобы перевести дыхание. Прижала ладонь к животу и тихо сказала, почти беззвучно: «Потерпи, малыш». Ей казалось, что ребёнок — единственный, кто сейчас точно не судит её и не требует соответствия.
Дома Андрей встретил её взглядом, в котором уже было недовольство.
— Долго же ты, — сказал он. — Уже пора готовить. Ты вообще в курсе, сколько времени?
Катя сняла куртку, разулась, поставила пакеты на кухне. Андрей подошёл, заглянул внутрь и тут же нашёл повод.
— Это что? — он поднял банку с соусом. — Ты уверена, что это надо? Лишние траты.
— Я подумала, что будет вкуснее, — тихо сказала Катя.
— Вкуснее… — он усмехнулся. — И вообще, переоденься. В этом ты выглядишь… ну, не очень. Сергей Михайлович и его жена — люди уровня.
Катя прошла в прихожую, мельком увидела своё отражение в зеркале. Простое платье для беременных, удобные туфли, волосы собраны в хвост. Да, это не образ из журнала. Но она была беременна. Она была уставшая. И она не понимала, почему это надо оправдывать.
Она переоделась в другое платье — чуть более «нарядное», но тоже удобное. Нацепила серьги, которые давно не надевала. Взяла расческу. И всё это делала не для себя, не потому что хотела. Делала, потому что боялась очередного упрёка.
Потом началась кухня: резать, чистить, мыть, жарить. Духовка. Плита. Тарелки. Скатерть. Салфетки. Катя стояла у стола, и спина всё сильнее напоминала о себе. Она пыталась садиться, но времени не было. Андрей периодически заглядывал и, словно инспектор, выдавал замечания.
— Салат какой-то простенький.
— Мясо не пережарь, будет сухое.
— Скатерть помятая, глади.
— Торт лучше бы домашний.
Катя молчала. Она уже не спорила даже внутри. Только делала. Делала до тех пор, пока в голове не оставалось ни одной мысли, кроме: «лишь бы всё прошло».
Когда раздался первый звонок в дверь, Катя почувствовала, как сердце стукнуло сильнее. Андрей выпрямился, расправил плечи и улыбнулся так, как улыбался на работе: уверенно и чуть празднично.
В квартиру вошёл мужчина лет пятидесяти, высокий, ухоженный, в дорогом костюме. Улыбался он спокойно, без надменности.
— Сергей Михайлович, проходите, — Андрей говорил с подчеркнутым уважением. — Это моя жена, Катя.
Катя протянула руку.
— Очень приятно.
— Взаимно, — ответил Сергей Михайлович и посмотрел на неё не как на предмет интерьера, а как на человека. — Андрей много о вас рассказывал. Срок уже большой?
— Да, — сказала Катя. — Два месяца осталось.
— Самое волнительное время, — улыбнулся он. — Берегите себя.
Катя вдруг ощутила что-то странное: тепло от простых слов, которых дома ей никто не говорил.
Потом пришли ещё гости: коллеги Андрея с жёнами. Кто-то принёс вино, кто-то коробку конфет. Все были нарядные, оживлённые. Катя улыбалась, принимала верхнюю одежду, показывала, куда пройти, а внутри чувствовала, как будто она всё это видит через стекло.
Ровно в семь раздался второй звонок. Катя по звуку уже знала: это она. Валентина Петровна никогда не звонила тихо.
Свекровь вошла, как будто несла с собой собственный порядок. На ней был дорогой костюм, украшения, волосы уложены так идеально, будто на это ушёл час. Она выглядела внушительно и властно, и даже её улыбка казалась больше проверкой, чем приветствием.
— Андрюша, сынок! — она расцеловала Андрея в обе щеки. Потом быстро оглядела квартиру. Взгляд её задержался на Кате на секунду дольше, чем нужно, и в этой секунде было всё: оценка, холод, недовольство.
— Катенька, здравствуй, — произнесла она и кивнула, будто отмечала факт существования.
Ужин начался вполне мирно. Гости хвалили блюда. Андрей рассказывал истории, подшучивал, выглядел настоящим хозяином. Сергей Михайлович говорил о планах компании и даже пару раз поднял тему, не связанную с работой — про путешествия, книги. Катя то садилась, то вставала, приносила новое блюдо, наливала воду, следила, чтобы у всех было всё.
В какой-то момент жена одного из коллег, женщина с аккуратной стрижкой и модным маникюром, спросила:
— А что это за салат? Очень свежий вкус.
— Обычный овощной, — ответила Катя. — Помидоры, огурцы, перец, немного зелени.
— Я делаю похожий, — оживилась женщина. — Только добавляю авокадо и кедровые орешки. Получается прямо ресторан.
Катя улыбнулась:
— Тоже хорошая идея.
И тут Валентина Петровна вмешалась, как будто не могла позволить Кате выглядеть достойно даже в мелочи.
— Да, наша Катя любит попроще, — сказала она с кислой улыбкой. — Она вообще девушка скромная. Работает в школе… зарабатывает, конечно, немного, но зато времени у неё хватает. Можно и поспать днём, да, Катенька?
В комнате на секунду стало тише. Катя почувствовала, как у неё горят щёки. Она не знала, куда деть руки.
И неожиданно Сергей Михайлович сказал:
— Учителя сейчас — на вес золота. Моя дочь тоже преподаёт. Работа очень непростая. И очень нужная.
Это было так просто и так честно, что Кате захотелось выдохнуть. Но Валентина Петровна лишь улыбнулась тонко.
— Конечно-конечно, — сказала она. — Просто сейчас молодёжь любит выбирать лёгкое.
Катя извинилась и ушла на кухню за десертом. Руки дрожали, когда она доставала торт. Она поймала себя на том, что ей хочется плакать, но она заставила себя дышать глубже. «Только не сейчас. Не при людях». Она разрезала торт и услышала через приоткрытую дверь голос свекрови — уверенный, громкий, будто она читала лекцию.
— Современные женщины распустились. Раньше и детей воспитывали, и дом держали, и мужьям помогали. А сейчас — только права свои качают.
— Мама права, — тут же подхватил Андрей. — Женщина должна быть хранительницей очага. А не… как это сейчас модно… самореализация.
Катя застыла с ножом в руке. Слова мужа ударили сильнее, чем свекрови. Потому что от него она всё ещё ждала хотя бы капли поддержки. И каждый раз её ожидание было похоже на привычку верить в старую фотографию: вот он, когда-то, улыбался ей иначе.
Она вернулась с тортом, улыбнулась гостям, разложила кусочки, стараясь не смотреть ни на Андрея, ни на свекровь. Кто-то спросил:
— А вы после родов будете продолжать работать?
Катя, не успев подумать, ответила честно:
— Я хочу вернуться в школу. Мне нравится преподавать.
Валентина Петровна словно ждала эту фразу.
— Зачем ей работать? — сказала она громко. — Андрей хорошо зарабатывает. Женщина должна быть дома. Это её обязанность — ребёнок, дом, муж.
Катя смотрела на скатерть и чувствовала, как внутри всё кипит. Неужели она должна отказаться от любимого дела, от того места, где её уважали и любили дети? Неужели её жизнь должна сжаться до кухни и швабры только потому, что так считает свекровь? И почему Андрей не говорит ничего? Почему он сидит и кивает?
Вечер тянулся мучительно долго. Валентина Петровна находила уколы во всём: «мясо чуть жестковато», «скатерть бы поаккуратнее», «Катя что-то бледная, наверное, опять не следит за собой». Гости уходили по одному, благодарили, улыбались, а Катя чувствовала себя так, будто из неё постепенно вытягивают воздух.
Когда дверь за последним гостем закрылась, Андрей облегчённо вздохнул и начал развязывать галстук.
— В целом прошло нормально, — сказал он, будто подводил итоги проекта. — Сергей Михайлович доволен. Может, реально будет повышение.
Катя молча собирала тарелки со стола.
— Правда, мама права… — добавил Андрей, не глядя на неё. — Тебе стоит больше следить за внешностью. И готовить… ну… более изысканно. Это же не так сложно.
Катя остановилась. В горле поднялся ком.
— Мне тяжело, Андрей, — сказала она, и голос неожиданно сорвался. — Я устала. У меня спина болит. Я весь день на ногах.
Андрей посмотрел на неё с раздражением, будто она мешала ему праздновать.
— Все беременные устают. Это не повод устраивать драму. Мама в своё время и меня вынашивала, и по дому всё успевала.
— Но твоя мама не работала, — тихо сказала Катя.
— Так может, и тебе пора завязать со своей школой? — Андрей произнёс это почти с облегчением, как будто это решало много неудобств. — Копейки платят, одни нервы. Зачем тебе это?
Катя не ответила. Она молча ушла в спальню, умылась, легла в кровать. Андрей ещё какое-то время говорил о перспективах, о начальнике, о том, как важно держать планку. Но слова растворялись где-то в темноте. Катя слушала не его, а себя. Слушала ту часть себя, которая шептала: «Ты исчезаешь».
Утром Андрей ушёл рано. Не поцеловал, не спросил, как она. Просто хлопнула дверь. Катя лежала и смотрела в потолок. Малыш пошевелился в животе, и Катя инстинктивно улыбнулась. Это движение было единственным доказательством, что в её жизни есть что-то живое и настоящее.
Телефон зазвонил неожиданно. На экране высветилось: «Мама».
— Привет, доченька, — голос был тёплым, домашним. — Как ты? Как самочувствие?
И от этих простых слов Катя вдруг заплакала. Не красиво, не тихо — как человек, который долго держался и больше не может.
— Мам… всё плохо, — выдохнула она.
И рассказала. Про крики, про унижения, про вчерашний вечер, про то, как Андрей поддакивает матери, про то, как ей страшно рожать в этом доме. Мама слушала долго, не перебивая. Только иногда тяжело вздыхала.
— Катенька… почему ты молчала? — тихо спросила мама, когда Катя закончила.
— Мне было стыдно, — призналась Катя. — Я думала… это временно. Он устал. Он нервничает.
— Доченька, — сказала мама, и в голосе появилось то самое спокойствие, которое бывает у взрослых, когда они точно знают, о чём говорят. — Мужчина, который не уважает беременную жену, не начнёт уважать её потом. Это не усталость. Это отношение.
Катя закрыла глаза. Эти слова были больными, как диагноз. Но они были правдивыми. А правда иногда пугает сильнее, чем ложь.
— Что мне делать? — прошептала Катя.
— Пока береги себя и малыша, — ответила мама. — А я подумаю. И ты помни: ты не одна.
После разговора стало чуть легче. Не потому что проблемы исчезли, а потому что Катя впервые почувствовала, что у неё есть опора. Не только в её собственном терпении.
Несколько дней прошли спокойно, почти обманчиво. Андрей был в хорошем настроении, у него что-то складывалось на работе. За ужином он даже спросил формально: «Как ты?» — и Катя поймала себя на том, что эта формальность кажется ей большим шагом, чем должна быть.
— Завтра мама придёт, — сказал Андрей между делом. — Надо обсудить подготовку к родам. Выбрать роддом. Она уже всё узнала. И ещё… она предлагает после родов пожить у нас какое-то время. Помочь с ребёнком.
Катя замерла с вилкой в руке.
— У нас однокомнатная квартира, — сказала она.
— Ничего, потеснимся, — Андрей произнёс это легко. — Мамина помощь пригодится.
Катя представила Валентину Петровну в их доме на месяц. Как она будет командовать, учить, критиковать. Как будет говорить: «не так держишь», «не так кормишь», «не так пеленаешь». И самое страшное — Андрей будет на её стороне. Катя почувствовала холод внутри. Она вдруг поняла, что даже материнство может быть у неё украдено — не ребёнок, а право быть матерью по-своему.
Следующая неделя прошла в напряжении. Катя ходила в школу и там, среди детских голосов, чувствовала себя живой. Дети радовались ей так искренне, что это было как лекарства.
— Катерина Сергеевна, — спросила маленькая Маша на перемене, — а правда, что у вас скоро будет малыш?
— Правда, — улыбнулась Катя.
— А можно мы потом с ним познакомимся?
— Конечно, — сказала Катя, и в груди потеплело.
В школе она была нужной. Не прислугой. Не «плохо готовящей женой». А человеком, который умеет объяснять, поддерживать, учить. И мысль о том, что ей придётся оставить это, ради чужой идеи «как правильно», вызывала протест. Только этот протест она пока прятала глубоко, потому что дома за протест её наказывали.
В пятницу Андрей сказал:
— Завтра мама приедет к обеду. Приготовь что-нибудь особенное. Она любит рыбу.
Катя кивнула.
Суббота началась рано. Катя поехала на рынок, выбрала рыбу, вернулась, готовила несколько часов. Соус, овощи, гарнир. Спина болела так, что иногда темнело в глазах. Но она продолжала. Она не хотела давать Валентине Петровне повод для новой атаки. Так она думала. Хотя где-то внутри понимала: повод всегда найдут.
Свекровь приехала ровно к обеду — как всегда точная, как будто расписание мира подстроено под неё. Поздоровалась с Андреем, оглядела квартиру, вдохнула запахи.
— Пахнет неплохо. Что готовила?
— Рыба под сливочным соусом с овощами, — ответила Катя.
— Посмотрим, — сказала Валентина Петровна.
Обед прошёл относительно спокойно. Валентина Петровна даже похвалила рыбу, но тут же добавила: «Соли маловато». Это была её манера: не дать похвале быть чистой.
Потом она достала блокнот и ручку, устроилась за столом, как руководитель совещания.
— Теперь о серьёзном. Роддом выбрали?
— Мы ещё думаем, — начала Катя.
— Я уже узнала, — перебила Валентина Петровна. — Четвёртый роддом — самый лучший. У меня там есть знакомая врач. Договоримся, чтобы было особое внимание. Андрей, записывай: врач Иванова, Марина Владимировна.
Андрей послушно взял ручку и начал записывать, как школьник.
— Но я хотела рожать ближе к дому, — попыталась сказать Катя.
— Ерунда, — отрезала свекровь. — Важно качество. А не расстояние.
Катя замолчала. Она почувствовала, как её мнение тихо вытирают, как пыль.
— Теперь приданое, — продолжала Валентина Петровна. — Я составила список. Коляска импортная. Кроватка — натуральное дерево. Одежды много не надо, но качество обязательно. На ребёнке экономить нельзя.
Она диктовала, а Катя слушала и ощущала себя человеком, которого нет в собственных родах, в собственной жизни. Всё решали за неё. Ей оставляли роль исполнителя.
— И ещё, — сказала Валентина Петровна, закрывая блокнот. — После родов тебе понадобится помощь. Я перееду к вам на месяц. Научу тебя правильно ухаживать за ребёнком.
— Спасибо, но мы справимся, — Катя сказала это вежливо, но твёрже, чем раньше.
Валентина Петровна прищурилась, будто услышала вызов.
— Сами? Катя, ты впервые станешь матерью. Ты даже не представляешь, что тебя ждёт.
— Мама права, — вмешался Андрей. — Её помощь нам нужна.
— У нас маленькая квартира, — сказала Катя.
— Потеснимся, — сказала Валентина Петровна так же легко, как Андрей. — Ради внука можно пожертвовать комфортом.
Катя почувствовала, что её пространство — физическое и личное — сжимается. С каждым «потеснимся» её жизнь становилась теснее.
— А с работой что? — продолжила свекровь. — Декрет — три года. Самое время бросить школу и заняться семьёй по-настоящему.
— Мне нравится работать, — сказала Катя. — Я хочу вернуться.
Валентина Петровна откинулась на спинку стула, как судья.
— Это эгоизм. Ребёнку нужна мать рядом. А не женщина, которая думает о себе.
— Я не думаю только о себе, — тихо сказала Катя. — Я люблю свою работу.
— Любовь, — усмехнулась свекровь. — Взрослая женщина должна понимать обязанности. Андрей достаточно зарабатывает. Точка.
Катя посмотрела на Андрея. Он молчал. И это молчание было хуже любых слов.
После ухода Валентины Петровны квартира стала странно пустой. Андрей был довольный, даже вдохновлённый.
— Видишь, как мама заботится, — сказал он. — Всё продумала, всё организовала. С ней точно не ошибёмся.
— А моё мнение? — тихо спросила Катя.
— Катя, ну что ты, — Андрей махнул рукой. — Мама опытная. Кто лучше знает?
Катя не ответила. Она ушла в спальню и долго лежала, слушая, как малыш толкается, словно спрашивает: «Ты здесь?» Она гладила живот и шептала: «Я здесь. Но мне страшно».
На следующий день Андрей заявил, что надо перестраивать комнату под ребёнка.
— Твой письменный стол надо убрать, — сказал он, осматривая комнату. — Он занимает место.
— Мне нужно где-то готовиться к урокам, проверять тетради, — ответила Катя.
— После рождения ребёнка ты всё равно уйдёшь в декрет. Потом посмотрим. Может, и вообще с работой завяжешь.
Катя почувствовала, как что-то внутри начинает подниматься, как волна.
— Я не хочу бросать школу, — сказала она.
Андрей посмотрел на неё холодно.
— Посмотрим, — сказал он. — После родов у тебя другие приоритеты будут.
Вечером Катя позвонила маме.
— Мам, — сказала она, — они всё решили за меня. Роддом, как жить, кто будет у нас дома, работать ли мне. Я как вещь.
Мама молчала секунду, потом сказала спокойно:
— Если станет совсем невыносимо, мы тебя заберём. У нас места хватит. И тебе, и малышу.
Эти слова были как спасательный круг. Катя вдруг поняла: выход есть. Она не обязана утонуть.
Прошли две недели. Андрей был занят на работе. Свекровь звонила каждый день и каждый разговор превращала в инструктаж: какие витамины, какую кашу, какой врач. Катя пыталась отвечать коротко, но всё равно чувствовала себя ребёнком, которому объясняют «как правильно жить».
Однажды в конце октября, в субботу, Андрей уехал с утра играть в теннис. Это было его новое увлечение, на которое уходили выходные и деньги, и он говорил об этом с таким удовольствием, как будто теннис был его настоящей жизнью.
Катя осталась дома одна. Редкая тишина казалась подарком. Она сделала себе чай, села у окна, положила руку на живот и просто дышала. В этот момент ей казалось, что так выглядит нормальная жизнь: тишина, покой, отсутствие страха.
Звонок в дверь прозвучал в полдень. Катя открыла — и увидела Валентину Петровну с большими пакетами.
— Здравствуй, Катенька. Андрюша дома?
— Нет, он уехал.
— Ничего, — сказала свекровь и прошла внутрь. — Поговорим с тобой. Я принесла приданое. Посмотришь.
Она начала доставать детские вещи. Всё было красивое, дорогое, из хорошей ткани. Комбинезоны, распашонки, одеяльца. Катя смотрела и понимала: это действительно забота — но забота без уважения. Забота, в которой нет её, её вкуса, её права выбирать.
— Спасибо, — сказала Катя. — Очень красиво.
— Конечно красиво, — ответила свекровь. — Я плохого не беру. Я ещё коляску присмотрела. Немецкая. Очень надёжная. Дорогая, но на детях экономить нельзя. Я куплю.
Катя хотела сказать: «Давайте обсудим». Но знала: обсуждения не будет.
— И кроватку надо заранее заказывать, — продолжала Валентина Петровна, доставая каталог. — Хорошие мастера расписаны. Вот, смотри.
Катя пролистнула страницы. И вдруг почувствовала странную пустоту: будто этот ребёнок уже принадлежит не ей, а какому-то семейному проекту, где главная — свекровь, а Катя — исполнительница.
— А теперь серьёзно, — сказала Валентина Петровна, закрывая каталог. — Я договорилась с врачом в роддоме. Она будет вести роды лично. Но есть условие: никаких партнёрских родов. Мужей она не любит. Говорит, мешают.
Катя подняла голову.
— Мы с Андреем обсуждали, что он будет рядом, — сказала она.
— Глупости, — отрезала свекровь. — Роды — женское дело. Мужчине там делать нечего. Я буду ждать в коридоре.
— А моя мама? — тихо спросила Катя.
Валентина Петровна посмотрела так, будто Катя предложила что-то неприличное.
— Твоя мама? Зачем? Я же буду.
Катя почувствовала, как внутри что-то сжимается до боли.
— Это моя мама, — сказала она чуть громче. — И я хочу, чтобы она была рядом.
Свекровь удивилась. Видимо, такого она не ожидала.
— Ну хорошо, — сказала она холодно. — Пусть будет. Только пусть не мешает.
Катя молчала секунду, потом произнесла то, что копилось давно:
— Валентина Петровна… мне тяжело, когда за меня всё решают. Это мой ребёнок. Я хочу участвовать в принятии решений.
Лицо свекрови стало жёстким.
— Катя, ты молодая. Ты ничего не понимаешь. Я помогаю, чтобы ты не наделала ошибок.
— Я понимаю, — сказала Катя. — Но я хочу учиться сама.
— Учиться? — свекровь усмехнулась. — На ребёнке? А если из-за твоих ошибок пострадает внук?
Эта фраза прозвучала как пощёчина. Катя почувствовала, как у неё поднимается волна, которую уже невозможно остановить.
— Достаточно, — сказала она.
— Что значит «достаточно»? — свекровь подняла брови.
— Я устала, — Катя говорила быстро, потому что если остановится — расплачется или испугается. — Устала слушать, какая я плохая жена и будущая мать. Устала от ваших указаний. Это мой ребёнок. Моя жизнь. Я сама буду решать.
Валентина Петровна побледнела.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать? — прошипела она. — Я хотела помочь, а ты…
— Вы не помогаете, — сказала Катя. — Вы командуете. Вы решаете за меня. Где рожать. Кого пускать. Бросать ли работу. Вы даже не спрашиваете, чего хочу я.
— Твоего мнения? — свекровь улыбнулась ледяной улыбкой. — А что ты понимаешь? Живёшь с хорошим мужчиной, в достатке, а всё недовольна. Андрею такая жена не нужна. Капризная. Неблагодарная.
Катя посмотрела на неё спокойно, хотя внутри всё дрожало.
— Тогда пусть Андрей скажет мне это сам, — произнесла она.
— Скажет, — свекровь резко начала собирать вещи. — Обязательно скажет. Я всё ему расскажу. Пусть знает, на какой женщине женился.
Дверь захлопнулась. Катя осталась одна. Руки дрожали. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно в соседнем подъезде. Она села у окна, положила ладони на живот.
— Что нам делать, малыш? — прошептала она. — Как нам жить там, где нас не уважают?
Ответа не было. Но внутри впервые возникла ясная мысль: «Так дальше нельзя».
Андрей вернулся вечером. Он даже не поздоровался. Его лицо было злым, голос — резким.
— Как ты могла нагрубить моей матери? — начал он с порога. — Она приехала помочь, подарки привезла, а ты устроила скандал!
— Я не грубила, — Катя пыталась говорить спокойно. — Я сказала, что хочу участвовать в решениях, которые касаются моего ребёнка.
— Твоего ребёнка? — Андрей почти выкрикнул. — Это наш ребёнок. И мы с мамой лучше знаем, что ему нужно!
Катя почувствовала, как всё внутри холодеет. «Мы с мамой». Не «мы с тобой». Не «мы, семья». А «мы с мамой». И она, Катя, как будто лишняя.
— Мама расстроилась до слёз, — продолжал Андрей. — Она сказала, что больше не будет вмешиваться. Довольна?
— Я не хотела, чтобы она плакала, — тихо ответила Катя.
— Тогда зачем ты на неё нападала? — Андрей ходил по комнате, как зверь в клетке. — Мама всю жизнь семье посвятила. Вырастила меня. Она хочет помочь. А ты отвергаешь.
Катя молчала. Она уже понимала: объяснять бесполезно. Андрей не слышал. Он защищал не мать даже — он защищал собственный привычный порядок, где Катя должна быть тихой и благодарной.
В следующие дни Андрей стал холодным. Свекровь не звонила. В квартире было ощущение, будто воздух стал тяжелее. На работе коллеги заметили, что Катя изменилась.
— Катя, ты какая-то бледная, — сказала завуч Ирина Александровна. — Всё нормально?
Катя хотела отмахнуться, но вдруг поняла, что не может больше держать это внутри.
— Дома сложно, — призналась она. — Муж и свекровь всё решают за меня. Я будто… не человек.
Ирина Александровна посмотрела внимательно, без осуждения.
— Главное — не потерять себя, — сказала она. — Ребёнку нужна счастливая мама. А не женщина, которую ломают.
Эта фраза засела в голове у Кати. Счастливая мама. Не идеальная хозяйка, не «правильная» невестка, не удобная жена. Счастливая.
Время шло. Живот рос. Андрей становился требовательнее. Однажды за ужином он сказал:
— Когда родишь, мама всё равно приедет. Она готова забыть твоё хамство ради внука. Но ты должна извиниться.
Катя подняла на него взгляд.
— За что? — спросила она.
— За неуважение к старшим, — отрезал Андрей. — За то, что отвергла помощь.
Катя вдруг поняла: для него она всегда будет виноватой, если не подчиняется. И эта мысль была страшной, но освобождающей. Потому что если виноватой она будет в любом случае — значит, можно перестать стараться заслужить «прощение».
В начале декабря Катю стало плохо прямо на уроке. У неё закружилась голова, спина пронзила резкая боль, в глазах потемнело. Коллеги вызвали скорую. В больнице сказали: переутомление и стресс. Ничего критического, но нужно срочно отдыхать. Покой. Терапия. Наблюдение.
Катя лежала на кушетке и думала только о ребёнке. «Главное, чтобы с ним всё было хорошо». И в этот момент ей хотелось, чтобы Андрей приехал и сказал: «Я рядом». Чтобы взял её за руку. Чтобы спросил: «Тебе страшно?» Но Андрей приехал поздно. И его лицо выражало не страх за неё, а раздражение.
— Зачем было устраивать панику? — сказал он вместо приветствия. — Могла бы потерпеть до конца дня. У меня сегодня всё горит.
Катя посмотрела на него и не узнала. Как будто перед ней стоял не муж, а человек, которому мешают.
— Мне было плохо, — сказала Катя. — Я испугалась за ребёнка.
— Эти ваши женские штучки, — буркнул Андрей. — Мама права: современные женщины слишком изнежены. Раньше работали до последнего.
Катя почувствовала, будто у неё внутри что-то оборвалось. Не потому что он сказал грубость. А потому что сказал это в больнице, когда она беременна, когда ей страшно.
— Врач сказал, мне нужен покой, — тихо сказала Катя. — Я возьму больничный на несколько дней.
— Опять отлынивать? — Андрей усмехнулся. — И так зарабатываешь копейки, а теперь ещё больничные. Отлично.
Катя молчала. В голове было пусто. Она будто смотрела на эту сцену со стороны и понимала: это и есть её жизнь, если она останется. Больница, страх, и рядом человек, который злится, что его отвлекли.
Ночью дома Катя не спала. Андрей продолжал ворчать, что ему пришлось бросать дела, что у него презентация, что всё из-за её «выходок». Катя лежала и смотрела в темноту. Ребёнок шевелился, как будто чувствовал её напряжение. И тогда Катя впервые произнесла внутри: «Я не хочу, чтобы он жил так».
Утром она позвонила маме.
— Мам… я больше не могу, — сказала Катя. — Вчера я была в больнице, а Андрей ругался, что его отвлекли.
Мама ответила сразу, без сомнений:
— Приезжай. Немедленно. Собирай документы, лекарства, самое нужное. И приезжай.
Катя посмотрела на спящего Андрея. Три года назад она верила, что выходит замуж за любящего человека. Сейчас она видела рядом чужого, равнодушного мужчину, которому она нужна как удобство: готовить, молчать, рожать.
Она встала тихо, чтобы не разбудить. Собрала документы, обменную карту, лекарства, немного одежды. Долго не думала — думать было опасно, потому что думы возвращали страх. Она написала записку на листке: «Мне нужно время. Я уехала к родителям». И ушла.
На улице был морозный декабрьский день. Воздух резал лёгкие, но дышать стало легче, как будто вместе с шагами от дома она отдалялась от тяжёлого камня на груди. В автобусе Катя сидела у окна и смотрела на заснеженные деревья. И впервые за много месяцев почувствовала не только страх, но и облегчение. Она будто наконец разрешила себе жить.
Родители встретили её так, что Катя не выдержала — расплакалась на пороге. Мама обняла, прижала к себе, как в детстве. Папа молча взял её сумку и сказал просто:
— Всё. Ты дома.
В родительском доме было тепло. Не только от батарей. От того, что здесь никто не говорил «вставай, лентяйка». Никто не проверял, как она выглядит. Никто не оценивал её салат и не решал за неё, где рожать.
Мама не задавала много вопросов. Просто приносила чай, укрывала пледом, заставляла лечь и отдыхать. Папа молча делал то, что всегда делал: был рядом. Не словами — делами. Он сходил в аптеку, принёс фрукты, починил дверь в комнате, чтобы она не скрипела и не будила Катю.
Андрей приехал на следующий день. Сердитый, возмущённый.
— Что за глупости? — начал он, едва войдя. — Почему ты ушла? Ты вообще понимаешь, как это выглядит?
Катя стояла в коридоре, и рядом была мама. Это придавало ей силы.
— Вчера ты говорил, что я устроила панику, — спокойно сказала Катя. — Сегодня ты говоришь, что волновался. Это разные вещи, Андрей.
— Ты моя жена, ты должна быть дома, — сказал он, как будто цитировал закон.
— Я больше не могу жить там, где меня унижают, — ответила Катя.
Андрей усмехнулся.
— Какие унижения? Я тебя никогда не унижал.
Катя посмотрела на него внимательно. И поняла: он действительно не видит. Или не хочет видеть. Для него крики, издёвки, контроль — это «норма». Он вырос в этой норме рядом с матерью. И теперь переносил её в свою семью.
— Ты разговариваешь со мной как с прислугой, — сказала Катя. — Твоя мать командует мной, а ты её поддерживаешь. Я устала быть лишней.
— Мама хотела помочь, а ты всё воспринимаешь в штыки, — Андрей повысил голос. — Может, проблема в тебе?
Эти слова вдруг сделали всё окончательно ясным. Он не пришёл просить прощения. Он пришёл вернуть «удобство». И он не собирался меняться.
— Мне нужно время, — сказала Катя.
— Сколько времени? — Андрей раздражённо взмахнул рукой. — Мне одному дома сидеть? Ты вообще о семье думаешь?
Катя посмотрела на него и ответила тихо, но твёрдо:
— Если тебе нужна прислуга, найми домработницу. А жене нужно уважение.
Андрей уехал в ярости. Позже звонила Валентина Петровна. Говорила о неблагодарности, о том, что Катя разрушает семью, что ребёнку нужен отец, что она эгоистка.
Катя слушала и вдруг поняла, что эти слова больше не режут так, как раньше. Они были предсказуемыми. Как шум ветра за окном: неприятно, но не смертельно.
— Ребёнку нужен хороший отец, — сказала Катя в трубку. — А не отец, который не уважает его мать.
— Андрей тебя любит, просто не умеет выражать чувства, — возмущалась свекровь.
— Любовь — это поступки, — ответила Катя. — А не слова.
В январе Катя подала на развод. Андрей сначала не верил, потом угрожал, потом обещал измениться. Но Кате было уже поздно верить. Слишком много раз она слышала «я просто даю совет», «ты слишком чувствительная», «мама права». Слишком много раз её чувство себя превращали в ничто.
— Ты пожалеешь, — кричал Андрей при последней встрече. — Одной с ребёнком будет тяжело!
Катя ответила спокойно:
— Лучше быть одной, чем несчастной в браке.
Развод тянулся. Андрей сопротивлялся, надеялся, что она «одумается». Но Катя впервые в жизни была непреклонна. Она не спорила, не оправдывалась, не умоляла. Она просто шла дальше.
В феврале родился сын. Маленький, тёплый, с морщинистым лбом и пальцами, которые крепко сжимали её руку. Роды прошли спокойно. Рядом была мама. В коридоре ждал папа. Катя плакала — но от облегчения. Она родила в атмосфере заботы, а не контроля.
Андрей приехал в роддом. Просил увидеть ребёнка. Катя не захотела встречаться.
— Пусть оформляет всё официально, — сказала она. — Если хочет общаться, пусть будет по закону. Без шантажа. Без «мама сказала».
Потом был первый год. Тяжёлый, потому что ребёнок — это бессонные ночи и страхи, но лёгкий, потому что рядом были люди, которые не унижали. Мама учила Катю не приказами, а мягко: «Попробуй так, если хочешь». Папа делал колыбель для внука, приносил воду, когда Катя кормила, выходил с коляской, чтобы Катя могла поспать.
Когда сыну исполнился год, Катя вернулась на работу. В школе её встретили радостно. Дети обнимали, спрашивали про малыша, приносили рисунки. Директор сказала:
— Вы будто светлее стали. Отдохнули.
Катя улыбнулась. Она действительно стала светлее. Не потому что жизнь стала идеальной. А потому что у неё снова появилась она сама.
Сын рос. Он рано начал говорить, любил книжки, смешно морщил нос, когда думал. Андрей иногда приезжал. Отношения были ровными и холодными. Он всё ещё не понимал, что именно разрушило их брак. Иногда он говорил:
— Может, попробуем снова? Ради ребёнка.
Катя отвечала без злости:
— Нет, Андрей. У нас разные представления о семье.
Однажды сын спросил:
— Мам, а почему папа не живёт с нами?
Катя присела рядом и сказала так, чтобы ребёнок понял, но не почувствовал себя виноватым:
— Потому что мама и папа не смогли договориться, как жить правильно. Но папа тебя любит, и ты можешь с ним встречаться. А мне хорошо с тобой, дедушкой и бабушкой. Мы семья.
Он кивнул, как будто это было логично. Дети часто принимают правду проще, чем взрослые.
Прошло пять лет. Катя стала завучем. Сын пошёл в первый класс и гордо показывал первые тетрадки. Катя смотрела на него и понимала: она сделала правильный выбор. Потому что ребёнку действительно нужен отец, но ещё больше ему нужна мама, которая не сломлена. Мама, которая умеет уважать себя — и тем самым учит ребёнка уважать других.
Однажды мама спросила:
— Ты не жалеешь?
Катя задумалась на секунду и честно ответила:
— О чём жалеть? У меня есть сын, любимая работа, дом, где меня не унижают. Я живу. И мне не страшно.
Иногда Катя вспоминала тот день, когда крик Андрея разнёсся по квартире: «Вставай! Лентяйка!» И вспоминала другой голос — мамин, тёплый, твёрдый: «Приезжай. Я тебя заберу». Два голоса. Две дороги. И Катя благодарила себя за то, что выбрала вторую.
Она поняла простую вещь, к которой шла долго: счастье не в том, чтобы соответствовать чужим ожиданиям. Счастье — в том, чтобы оставаться собой и растить ребёнка в атмосфере любви и уважения. Не идеальной, не показательной, не «как у людей». А настоящей.
И когда сын однажды обнял её и сказал: «Мама, ты сильная», Катя улыбнулась. Потому что сильной её сделала не злость. Её сделало решение перестать терпеть там, где нет уважения. И начать жизнь, в которой есть место её голосу.