Итак, альбом “Come In And Burn” потерпел коммерческий крах, а классический состав Rollins Band распался. Почему так вышло?
Гитарист Крис Хаскетт видел причину в слишком продолжительном времени, отведённом на альбом, и, как следствие, в перепроизводстве и переаранжированности песен. Пытаясь сделать как лучше, музыканты в итоге пересластили и перегрузили песни, которые выиграли бы, будь они проще. Наличие свободного времени, которое вроде бы должно быть преимуществом, сыграло злую шутку.
«Что касается… «Come In And Burn» – сам альбом, безусловно, самый лучший по звучанию, как на слух, так и по качеству звука и тому, как звучат инструменты – это лучшая наша запись. Но, учитывая всё вышесказанное, я также считаю, что песни перегружены. Слишком много раздумий. Когда мы работали над ним, мы находились между лейблами. Между нашим старым и новым лейблами (которого у нас ещё даже не было) был серьёзный юридический спор. Поэтому мы не могли ничего записывать, нам ничего не оставалось, кроме как ходить в репетиционную комнату пять дней в неделю и работать над музыкой. И к тому времени, как мы наконец-то приступили к записи «Come In And Burn»… не то чтобы музыка была отполирована, но – в ней было слишком много партий. Песни слишком сложные… то есть, они великолепны, с точки зрения композиции они потрясающие. Но сила Генри кроется в… чистой простоте. Если сделать фон, стоящий за его вокалом, слишком сложным, это как бы ослабит мощь его голоса. И я думаю, именно это и произошло.
(…)
Другая проблема в том, что сингла не было. Это было одной из причин. Rollins Band никогда не были "поп"-группой, но нужно было что-то [чтобы привлечь внимание публики]. Потому что 1997 год... как раз время перед появлением Napster и до того, как Интернет стал основным средством распространения музыки. Всё равно приходилось идти на радио, на телевидение… И ничего для них не было… «The End of Something» не цепляет. Сингла не было. Людей нечем было зацепить. Даже после того, как запись была закончена, мы с Мелвином сказали что-то вроде: «Давайте пойдём и быстро что-нибудь напишем!». Мы попытались, но это не сработало.
В итоге альбом вышел, и людям не за что было зацепиться. Как я и сказал, это всё равно отличный альбом. С ним было сложнее гастролировать. С ним было сложнее привлечь внимание людей. Так что, я думаю, это было немного перебором. Было бы здорово записать альбом, понимая, что у тебя есть две недели на то, чтобы всё написать и записать… Но вместо этого у нас было типа восемь месяцев (смеётся). Это слишком много для тех, кто любит писать музыку!»
(Крис Хаскетт, интервью ресурсу “Punk Globe”).
Ещё одна причина случившегося кроется в том, что профессиональный рост музыкантов, всё более уходивших в мудрёную прогрессивную музыку, расходился с навыками Роллинза как вокалиста. В усложняющейся картине новых песен ему всё труднее становилось находить своё место.
«Траектория Генри как вокалиста и траектория группы как инструменталистов несколько разошлись. Это не критика ни того, ни другого, а просто наблюдение. Оглядываясь назад, я думаю, что он перестал писать слова, соответствующие тому, на каком этапе находилась группа, и, в то же время, группа не давала ему того материала, который был нужен. Во многих песнях, которые мы записали для CIAB, вокал не был готов к тому моменту, как мы закончили запись.
(…)
Что касается того, почему он не удался, думаю, дело в отсутствии сильного сингла и в том, что музыка и слова не всегда хорошо сочетаются друг с другом. Второе отчасти объясняет первое. Главной точкой контакта с публикой была интуитивная подача Генри, а нам не удалось дать ему для этого подходящего инструмента».
(Крис Хаскетт, из интервью для ресурса Fubar Productions).
Возраставший разрыв между музыкой и вокалом подтверждает и Роллинз:
«Я был слабым звеном в группе; я не мог за ними угнаться. Я подумал: «Ребята, помогите! Где же тут поёт парень?» Я не очень разбираюсь в музыке, а эти ребята просто невероятные. Стало очень сложно».
(Генри Роллинз, интервью 23.12.1999, по материалам сайта www.comeinandburn.com)
Тем не менее, Хаскетт, смотревший на мир оптимистичнее прочих коллег и не считавший распад неизбежностью, полагал, что не всё так плохо, и, отдохнув, группа смогла бы работать дальше:
«Думаю, мы устали и… у нас не было перерыва. И, кажется, мы не осознавали, насколько нам нужен был отдых. Оглядываясь назад, я понимаю, что нам стоило просто взять годичный перерыв. Подальше друг от друга, подальше от музыки. Не то чтобы мы не ладили, просто все были очень измотаны и напряжены. И было бы лучше просто взять отпуск, а потом снова собраться. И я думал, что так и будет. Когда я разговаривал с командой и другими людьми, почти всем, кроме меня, было очевидно, что группа или возьмёт перерыв, или распадётся. Я был этаким вечным оптимистом и не видел этого».
(Крис Хаскетт, интервью ресурсу “Punk Globe”).
Роллинз, видевший проблемы более комплексно, полагал, что дело не только в усталости, но и в исчерпании творческого потенциала группы:
«В конце 97-го, когда мы закончили концерты, я действительно думал, что мы раскрыли свой музыкальный потенциал. Никого не уволили. Это было вовсе не «я вас ненавижу». Прошло десять лет, и мы отработали все возможные музыкальные уравнения. Пришло время всем окончить эту школу и найти новых людей, с которыми можно идти дальше».
(Генри Роллинз, интервью 23.12.1999, по материалам сайта www.comeinandburn.com)
«…Мы завершили, и у нас было множество песен. Мы отобрали некоторые для “Come In And Burn”, и это было всё.
Я сказал «это было всё», потому что действительно так думаю. Я чувствовал, что из нашей пятёрки больше не исходит музыки. Чувствовал, что в творческом плане мы сделали что могли, и это было круто, но всё было кончено».
(Генри Роллинз, из аннотации к изданию “Come In And Burn” Sessions”).
Эти ощущения, возникшие ещё на стадии производства альбома, впоследствии усилились. Чем дальше, тем более Роллинз осознавал, что со старым составом пути дальше нет и что ему хочется работать иначе, вернуться к более простой и заводной музыке, с которой Rollins Band начинали в 1986 – 1987 гг.
«01.08.1997, Сидней, Австралия... Меня не покидает ощущение, что я хочу сделать ещё одну пластинку в духе “Hot Animal Machine”. Хочу снова почувствовать то самое возбуждение, и думаю, что с нынешней группой в том состоянии, в каком она сейчас пребывает, его не будет. Вроде ни у кого нет ни недостатков, ни ошибок, просто – вы делали всё это в течение десяти с половиной лет так, а потом вам захотелось сделать это всё иначе. Идея поработать с другими людьми меня возбуждает, а вот идея сделать ещё один альбом с моими парнями именно сейчас меня не греет. Меня пугает потеря надёжности, которую повлечёт потеря ансамбля. С другой стороны, когда на меня что-то давит, я делаю всё хорошо, и, возможно, сейчас самое время.
Чем больше я об этом думаю, тем тяжелее нам всем будет даваться новая пластинка с нынешней группой. Я знаю, что буду безумно расстроен, и не хочу этого. На хрен эту надёжность, пусть её не будет. Иначе я буду постоянно знать, что сам себя обманываю, хотя пришло время двигаться дальше. Это будет борьба с собой, и ничего хорошего в этом нет».
«21.08.1997, Амстердам, Голландия… Хочу работать с музыкантами другого типа. С той группой, которая есть сейчас, всегда приходится долго ждать, пока всякая хрень будет преодолена и позволит им сделать всё окончательно. Я хочу делать совсем другую музыку. Хочу играть тяжелее, чем сейчас. Хочу, чтобы появившаяся идея воплощалась – не хочу обсуждать восемь причин того, почему она не сработает, или почему это «слишком роково». Чем больше я об этом думаю, тем больше вижу, что пора заняться какой-то другой музыкой. Я люблю их как людей и как музыкантов, но, похоже, в музыкальном смысле нам больше нечего сказать вместе. Думаю, нам было бы лучше идти разными путями».
«13.10.1997, Токио, Япония… Видимо, пройдёт время, прежде чем я снова увижу ребят. Когда я с ними, я хочу сделать новую пластинку с их участием, причём сразу, как мы вернёмся домой. Общение с ними вызывает желание отправиться в Нью-Йорк и засесть за длинную работу. Эти чувства приводят меня в смятение. Мне нужно уметь отделять дружбу от работы.
Такова реальность всего этого. Я думаю, что группа становится тем, куда можно прийти, когда не знаешь, что с собой сделать. Последний период нашего совместного творчества был нелеп. Думаю, что после того, как начальный период привыкания прошёл, нам внезапно пришлось справляться с тем, насколько мы изменились. Сим переехал в Бруклин. Не то чтобы это очень сильно всё поменяло, просто нетрудно увидеть, что каждый продолжает жить свою жизнь. Не думаю, что мы можем играть тяжелее, делать больше, чем уже сделали. Что же, блин, мы теоретически могли сделать? Мы так хорошо друг друга знаем, что, думаю, мы просто попались в ловушку попыток предугадать действия друг друга. Сейчас размышления обо всём этом во время ежедневного подъёма по лестнице в помещение для репетиций, все эти приветы тем же самым людям выглядят не как реальность, но как попытка убежать от неё».
(Генри Роллинз, “Smile, You`re Traveling”).
Кроме уже сказанного были и причины объективного характера, сделавшие эти события неизбежными.
Роллинз и его группа ввиду сложности, экстремальности и изрядной, так сказать, антимузыкальности творчества изначально были заточены под довольно узкую врубающуюся аудиторию «своих». Своих оказалось немало – они нашлись по всему миру, но обычной площадкой Rollins Band был даже не зал на 1,5 – 2 тысячи человек, а клуб меньшего размера.
Упорный труд и рост популярности альтернативной и гранжевой сцены вынесли группу на волну успеха в начале 90х, обеспечили им попадание в СМИ, работу с большими лейблами и место в ряду больших рок-звёзд. Аудитория расширилась (особенно в связи с выпуском “Liar”), но кем она видела Роллинза? Неведомая зверушка, орущая страшным голосом и играющая дикую музыку. Эту публику (не «свою», а обычную публику с MTV, жаждавшую диковинных зрелищ) нужно было удивлять и поражать дальше, а это было уже не по адресу. Зверушка оказалась не сумасшедшим рок-героем, а рассудительным, разумным и приятным в общении парнем, который имеет на всё свою точку зрения и не побежит шизить ради денег и славы по первому щелчку.
Чем Роллинз мог удивить? Интересная музыка? Но для любителей настоящего прога это было чуждо (слишком много рэпа, фанка и атональности), а для раздетых по торсу любителей слэма – уже сложновато. Сценический образ? Всё те же мускулы и чёрные трусы, всё та же пластика, всё тот же вокал – нет, если это не менять, оно приедается и не годится в длительной перспективе. Тексты? Эти исповедь и психотерапия опять же интересны в основном узкому кругу. К тому же в западном роке всё затевается в основном не ради текстов. Текстоцентричность для него не типична, и в итоге она делала Роллинза и его проекты очень локальным явлением, более интересным для англоязычного мира – остальной мир переставал понимать, для чего это нужно и о чём это вообще.
Ну и тенденции в мировой музыке тех лет. Спрос на альтернативную музыку стал падать, гранж умер с его самым известным представителем, и 1996 – 1997 годы принесли новые веяния. Какие альбомы в тяжёлой музыке были на слуху и стали бестселлерами в те годы? Достаточно назвать, например, Marilyn Manson “Antichrist Superstar” (1996), Koяn “Life Is Peachy” (1996), Rammstein “Sehnsucht” (1997) и вспомнить их звучание, чтобы понять, что было на повестке дня, и что Rollins Band в эту повестку не попадали. Роллинз всегда делал что хотел, не бегал за конъюнктурой, и большой шоу-бизнес в итоге отправил музыку Генри туда, где ей было самое место – в небольшие залы для своих.
После этих событий Роллинз отдохнёт (в 1998 году концертов с группой не будет), подумает и продолжит работать с новым составом. Его авторитет в музыкальном мире останется высоким – настолько, что, например, отец и основатель Black Sabbath Тони Айомми в 1998 году позовёт его записывать вокал для своего будущего альбома в числе прочих рок-звёзд мирового уровня (альбом выйдет в 2000 году). Но успеха, случившегося в 1991 – 1994 гг., Rollins Band не достигнут уже никогда.
Однако это уже история для будущих рассказов. А в конце 1997 года, завершая концерты в Японии, Роллинз подытожил эпоху “Come In And Burn” такими словами:
«18.10.1997, Осака, Япония… Я знаю, где я. С такой посещаемостью концертов, думаю, было бы справедливо сказать, что к тому, что я делаю, интереса здесь нет. Хотя всё равно – впечатления были интересными, и было здорово ещё раз увидеть ребят.
Я знаю только, что Rollins Band – это такой тупой инструмент, который мы разломали о так и не поддавшуюся нам стену. Ещё один год долбления не поможет. По сути, это было бы именно тем делом, которое я, как я уже говорил, не стал бы делать – просто пустое шатание в тот момент, когда пора распасться. Весь год словно показывал мне, что пора делать что-то ещё…
Мне нужно оставаться собранным. 1998 год будет тяжёл и полон противостояния. Я буду избегать всего, что может сбить меня с толку. Смешное дело – чем дольше продолжается моя жизнь, тем, кажется, труднее выделять такое лишнее. Я думал, что всё будет иначе. Не знаю, что я делал правильно или неправильно. Полагаю, это всегда испытание, и вам нужно продолжать держаться, чтобы встречать его. Знаю, что для меня это всегда будет именно так… Знаю также, что препятствия себе создаю именно я, поэтому жаловаться не на что. Жизнь моя хороша».
(Генри Роллинз, “Smile, You`re Traveling”).