По сравнению с “Weight” новый альбом получился более сложным, техничным и мрачным (сказались условия создания). Группа осталась верной своим корням и актуальным тенденциям 90х (фри-джаз, хард-рок, фанк, гранж, рэп). При этом музыка стала усложняться – к ней хочется применить фантастический термин «прог-альтернатива». Это всё тот же Rollins Band – тяжёлый, мощный, драйвовый, но – столь навороченно группа не звучала более ни на одном альбоме.
Одна из чётких ассоциаций с названием “Come In And Burn” – риффы, риффы и ещё раз риффы. Гитары очень много, она очень красива, прописана во множестве партий и слоёв – и традиционно для стиля Хаскетта предпочтение отдаётся не соло, а именно риффам. У группы было достаточно времени для отточенной, скрупулёзной работы над аранжировками – группа этим по полной воспользовалась. Ритм-секция… в предыдущих главах устами разных людей было достаточно сказано о её достоинствах, и действительно – подобной сыгранности и мастерства добивались очень немногие. Если на “Weight” музыка была в основном сложением мастерства отдельных людей, то на “Come In And Burn” к ней добавились фантастическая сыгранность, накопленная за 4 прошедших года.
Вокал Роллинза продолжил тенденцию «от рёва и крика – к пению», нащупанную на предыдущей пластинке. Роллинз всё более поёт и следует за определённой мелодией – и ему это удаётся (зря он столько лет скрывал от слушателей, что имеет музыкальный слух и голос). Эти шаги давались непросто, и группа в студии поддерживала лидера, робевшего при попытках запеть:
«Я совершенно бездарен в музыке — что не значит, что я талантлив в чём-то ещё — я не играю ни на одном инструменте, не могу петь в нужной тональности, не знаю, что такое тональность. Хотя на этом альбоме мы выяснили, в какой тональности я пою. Я задаю ребятам из группы совершенно наивные вопросы. Например: «Как так получается, что я могу спеть эту песню „Rejection“, и всё в ней подходит мне, и мне не нужно напрягаться?» А они говорят: «Ну и в какой тональности она? В какой тональности ты поёшь?» — «Блин, даже не знаю». Они говорят: «Ладно, ну, держи эту ноту. О, он в... соль мажор».
Генри выглядит довольным. «Круто! Я очень неуверен в себе в плане музыки. Поэтому мой стандартный звук — РУХ-РУХ-РУХ!!» Он издаёт примерно тот самый знаменитый громоподобный, хриплый рёв, оглушающий мелких животных и заставляющий мошпит содрогаться. «Это механизм, настроенный по умолчанию».
- Эй, ты же действительно поёшь на этой пластинке!
Генри смеётся. «Нууу, это был очень болезненный процесс исследования», — шутит он. «А именно – я кричал «аааргх-ииргх» на репетиции и ожидал взрывов смеха. Не, ничего подобного. Группа сказала: «Генри, то, что ты делаешь, так круто. Да, сейчас это звучит немного странно, но меняться тяжело; оставайся в этом». Они поддерживали меня, словно пара... железных трусов. Так что я отбросил все опасения. Знаете, это не такая уж большая разница с тем, что я делал раньше, но есть несколько песен, над которыми думаешь: «Хэнк, всё получилось!»
(По материалам интервью журналу “Melody Maker”, 29.03.1997)
Немалую роль и при записи, и в последующем туре играли проблемы с горлом, часто не дававшие вокалисту разойтись на полную мощность и вынуждавшие осторожничать:
«- Я заметил, что на новом альбоме вы используете много голосовых эффектов. И, похоже, ваш голос не так сильно подчеркивает мощь группы, как раньше. И я помню, как вы упоминали в одном из разговорных шоу, что ходили к тому же врачу-постановщику голоса, что и Майкл Болтон. Как ваш голос держится после стольких лет?
- Мы ходили к одному и тому же врачу по горлу, я и Майкл – мы, знаете ли, приятели. У меня сильно болит горло. Голосовые связки... В середине прошлого года мне уже удаляли кое-какую дрянь».
(Генри Роллинз, пресс-конференция в Торонто 15.03.1997, по материалам сайта www.comeinandburn.com).
«28.04.1997, Париж, Франция: 13:22. Мы не играли вчера вечером, и не будем играть сегодня. Большую часть вчерашнего дня я провёл в больнице, где мою глотку старались рассмотреть. В итоге парень закончил прием почти к саундчеку. Поспешно дал мне рецепт на лекарства и отпустил восвояси. Я отправился на саундчек, спел две песни и сорвал голос. Мы отменили концерт. Я сидел в автобусе и смотрел, как все эти люди расходятся, бредут к своим машинам, в то время как оборудование разбирается и грузится в грузовики. Кому-нибудь следует пристрелить меня.
Мы всю ночь ехали в Париж, и теперь у нас свободный вечер. Чувствую себя полностью бесполезным. Отдал бы почти всё за то, чтобы быть способным петь каждый вечер. Надеюсь, это просто неудача, и, если я буду действительно осторожен, я смогу отыграть все оставшиеся концерты. Чувствую, что зря нахожусь в туре, когда не могу делать свою работу. Я устал от этого. Каждый день я полон опасения, всё ломаю голову – смогу ли я вытянуть весь концерт вечером. Это действует на нервы и ни фига не смешно. Не знаю, что делать с этим. Преподаватель по вокалу говорит, что у меня тот же голос, который и был всегда, и всё, что мне нужно, это разогревать его и разминать. Помню тур 1994 года – каждый вечер был таким, и это было хреново.
19:48: ходил к другому врачу, у которого хотя бы было немного времени для меня. Он посмотрел на мою глотку и сказал, что у меня тяжелый случай ларингита. Отправил меня в аптеку купить лекарств, они мне дали шприц и ампулу с чем-то… Мне понадобится парень, который войдёт в мою комнату и вколет это мне. Думаю, это кортизон».
(Генри Роллинз, “Smile, You`re Traveling”).
Тексты песен, как и раньше, уходят в тёмные коридоры роллинзовских души и разума, но это происходит уже на несколько ином уровне. Вместо ярости, направленной внутри и наружу, появляется всё больше осмысления и сожаления. Можно сказать, что “Come In And Burn” сделан повзрослевшим человеком, накопившим ещё больше шрамов и мудрости и постепенно утрачивающим злость и максимализм.
«Для меня самым сложным в этом альбоме была лирика. Есть много тем, куда я не обращаюсь, но чувствую, что знаю их очень хорошо. Я могу их выразить, но не знаю, хватит ли у меня смелости открыто делать это каждый вечер. Поэтому на этот раз если и есть какая-то концепция, то это перемены. Не делайте то, что делаете всегда. Вам уже за тридцать, вы знаете о музыке всё, так что несите свою музыку куда-нибудь».
(Генри Роллинз, по материалам интервью журналу “Melody Maker”, 29.03.1997)
«Жестокое отрицание нежных эмоций, очевидное в молодом Генри, особенно ярко проявляется на «Come In And Burn», где Роллинз разоблачает собственные слабости и изображает себя безумным зверем, бродящим по адскому городу ночи, «погрязшим в бессоннице, параноидальным до мозга костей».
(По материалам интервью журналу “VOX”, апрель 1997 года).
SHAME. Альбом открывается ползуче-таинственно. Нарастающее напряжение после первых тактов падает в красивый, причудливо закрученный рифф. Одна из лучших песен альбома и в целом песен группы, “Shame” сразу даёт знать, насколько группа выросла со времён последнего альбома. Номер очень тяжёлый и очень музыкальный – Роллинз наряду с привычным речитативом выдаёт мелодию и не боится прыгать на октаву выше своего обычного пения. Нечасто музыка Rollins Band заслуживала эпитета «красиво», но здесь это слово очень подходит. Текст – о тяжести того, что мы таскаем в себе и не можем открыть ближнему, тяжесть лжи, тяжесть стыда от погружения в эту ложь:
Интересно, замечаешь ли ты, понимаешь ли, видишь ли ты
Сквозь маску, которую я так хорошо ношу для тебя?
Я никогда не позволю тебе узнать, что происходит внутри меня.
Меня закрывает мой стыд.
Все, что я хотел тебе сказать, и что никогда не скажу.
Каждый раз, когда ты обращался ко мне, я только отталкивал тебя.
Я не могу освободить зверя, который кричит внутри меня.
Я ненавижу это – это и есть я.
Меня тошнит от того, насколько я зол
Всё, где я был и что видел, весь сверху до низу –
Я омерзителен
Это ставит меня на место.
Это плюет мне в лицо.
Это позор.
Ты улыбаешься мне, я улыбаюсь в ответ.
Ты спрашиваешь, как я – я говорю, что все хорошо.
Я не понимаю, почему меня так разрывает на части.
Тьма поглощает меня целиком.
(…)
По крайней мере, я не лгу.
Я не смотрю на себя и не говорю: «Чувак, у тебя все хорошо, ты отлично справляешься».
Я не живу во лжи.
Или все-таки живу?
«Возможно, самым интригующим из всех треков является трек «Shame», который, по его признанию, повествует о «вещах, которые со мной случились, с которыми я не могу сладить и о которых не могу по-настоящему поговорить, и которые оказали большое влияние на мою жизнь». Это удивительное признание человека, настолько честного и в устных беседах, и в опубликованных дневниках, что, кажется, нет места, чтобы что-то спрятать.
«Да, я всё это выложил», — признаётся Роллинз. «У каждого есть вещи, которые он сказал, сделал или совершил, за которые ему стыдно. Не думаю, что кто-то выходит сухим из воды. В зеркале заднего вида много смятения и боли. С чем-то я смог справиться, а с чем-то работаю. Это процесс. Но я знаю, что есть вещи, которые меня съедают и причиняют боль, поэтому я решил написать об этом песню».
(Генри Роллинз, по материалам интервью журналу “Metal Hammer”, март 1997 года).