В третьей главе этого повествования говорилось о том, какие надежды группа, пресса и слушатели возлагали на альбом “Come In And Burn”, как оптимистично они смотрели в будущее. Что же вышло на деле?
В марте 1997 года, как уже говорилось, вышел альбом, а 13 апреля стартовал посвящённый ему тур, включивший в итоге 93 выступления по всему миру (США, Европа, Канада, Австралия, Япония). Вопреки ожиданиям, альбом не выстрелил – получил плохую критику и не шибко взлетел в чартах (Великобритания – 76 место, США (Billboard) – 89 место). Продажи в США на 1999 год составили всего 96 000 экземпляров (это против 423 000 экземпляров “Weight”, проданных за такой же период). Продажи билетов на концерты тоже не оправдали ожиданий – группа периодически сталкивалась с полупустыми залами.
Роллинз, пахавший как трактор и на концертах, и в работе с прессой, и в остальных навалившихся на него делах, мрачнел. Ситуация усугублялась продолжавшимся судебным разбирательством с Ĭmägō, тянувшим из Генри нервы, силы, деньги и время. Лидер группы, несмотря на мощь, трудолюбие и неубиваемую рабочую этику, начал плавно погружаться в депрессию.
«18.02.1997, Кельн, Германия: 07:20… Через 45 минут я отправлюсь записывать голос для рекламы Saturn – автомобильной компании. Да, даже посреди пресс-тура я способен сделать нечто большее! Я записываю голос, потому что они платят мне десять тысяч долларов. Мне нужны деньги, чтобы платить юристам, защищающим меня от ничтожного миллионера из звукозаписывающей компании, который решил, что владеет мной… Я должен платить им, или они оставят меня на растерзание другим юристам. Десять тысяч долларов – это горсть песка, брошенная в Гранд Каньон, если исходить из масштабов того, чем они владеют.
Дело в том, что Терри Эллис из Imago Records пытается меня уничтожить… Ах, да – только бизнес, ну вы знаете. Не Бог весть что. Просто драма с участием людей, которые хотят владеть другими людьми и которых не заботит музыка или, там, неудачливые музыканты, попавшие в сети.
Эллис потерял свой бизнес с BMG и сейчас возглавляет свой офис без штата. Он продавал все эти группы с Imago как скот. Он даже уже вообще не в бизнесе и – он хочет выпускать наши пластинки. Я ушёл к DreamWorks, и он стал судиться со мной за разрыв контракта. Похоже, тяжба будет затратной, и, как всегда, музыканты задолбаются, а юристы и боссы сорвут куш. Я не ненавижу парня, он просто бизнесмен, и всё, чем я являюсь – это кусок собственности. Я не вкладываю в это эмоции, это всего лишь бизнес. Однако же это не способствует безмятежности путешествия.
(…)
Иногда мне тяжело собираться с силами, чтобы каждый день с этим работать, но я нахожу способ сделать это. Как бы плохо ни шли дела, я пройду через это. Терри Эллис никогда меня не сломает. Он играет ради денег, я играю ради моей жизни. «Я одинок» – моя мантра».
(Генри Роллинз, “Smile, You`re Traveling”).
Судебный спор в итоге был завершён – группе удалось отбрыкаться от старого лейбла и остаться с новым. Это было затратно («Все деньги, которые у меня были, и чуть-чуть денег, которых у меня нет, ушли к м*дакам»). Неудачи, постигшие альбом и соответствующий тур, накладывались на усталость и опустошение, которые группа ощущала после изнурительной работы над альбомом, вычерпавшим все творческие силы. Тур шёл без особого энтузиазма.
Роллинз переваривал всё внутри, делясь мрачными мыслями только со страницами дневника. Стараясь не воспринимать всерьёз критику, он, тем не менее, глубоко переживал случившееся. Оказалось, что, если выложиться по максимуму, добросовестно трудиться над материалом и вложить в него душу, в мире шоу-бизнеса это может не вылиться в заслуженную награду, а, напротив, обернуться неудачей по не зависящим от тебя причинам. Спортивно-армейский подход Роллинза к работе не принёс желаемых плодов. На фоне происходящего его всё чаще стали посещать мысли о тщетности работы и роспуске группы…
«26.03.1997, Нью-Йорк: 18:22… Парни сказали, что читали рецензии на пластинку, и они не особо хорошие. Интересно, что эдакого мы могли бы сделать, чтобы получить хорошую рецензию?.. Если ты собираешь все силы и делаешь то, что можешь, тебя обругают… Мы играем материал так хорошо, как умеем. Мы провели около года, работая на износ над музыкой, и похоже, что это всё ещё недостаточно хорошо для парней, которые просто сидят на задницах и делают деньги на своей критике».
«03.04.1997, Нью-Йорк: 19:25… Я больше никогда не буду так тяжело работать над пластинкой. Вы этого не стоите. Все эти интервью, ранние подъёмы ради того, чтобы успеть везде и выполнить всю тяжёлую работу – они просто нелепы. К чему хлопотать, если вы в итоге этого не замечаете и не реагируете? Я был глупцом. Я был до того глуп, что поверил в то, что вы можете этому соответствовать. Утырки, я даю вам много, слишком много. Я слишком много стараюсь быть на пределе возможностей. Какая потеря времени».
«12.04.1997, Нью-Йорк… Вы не заморите меня голодом. Вы не сделаете меня бездомным. Ваши репортёры и критики могут делать свои дешевые заметки. Вы вообще можете делать что хотите. Вы меня не сломаете. Конечно, вы можете попытаться – пожалуйста, я люблю хорошее испытание. Мне нечего терять... Вы убили моего друга. Женщина, которая была нужна мне, во мне не нуждалась; у меня нет великой, неодолимой любви моей жизни, это на самом деле ничего не значит…
Сейчас намного лучше. Я справляюсь со всеми плохими новостями, но ребята из группы не примут их так легко. Я не завишу от их преданности. Знаю, что они уйдут и займутся чем-то другим, и вообще не виню их.
Замечаю, что вещи замыкаются в круг. Скоро мы вернёмся в небольшие залы. Как я уже говорил, мне лично всё равно, но не думаю, что парни с этим справятся. Не знаю, любят ли они играть настолько, чтобы вернуться на невысокий уровень. Не думаю, что они продолжат это дальше – похоже, всё это уже не за горами».
16.04.1997, Нью-Хэйвен, Коннектикут… Билеты не особо продаются. Наш тур-менеджер сказал мне, что в Европе билеты тоже не шибко расходятся. Может ли быть, что мы становимся неприметными? Это даёт происходящему странное напряжение, почему-то заставляет меня думать, что что-то неправильно. Новый альбом хорош. Сет отличный, группа играет хорошо, но, похоже, никому не интересно. Из-за этого я гадаю, каким же будет год. В случае чего получится хорошая история (если вам интересно читать о том, как группа провалилась).
Боевой дух в группе высок. Я удивлён – думал, они должны бы впасть в уныние из-за происходящего. Вряд ли они счастливы всё это видеть, но вроде всё в норме. Они хорошие парни.
Предвкушаю концерт сегодня вечером, как всегда. Сегодня не будет много народу, но мы по любому будем рубиться. Интересно, с таким ухудшением продаж билетов и пластинок отыграем ли мы все шоу в этом году? Я не удивлюсь, если не получится».
«03.05.1997, Мадрид, Испания… Мне пришлось дать пресс-конференцию... Глупые вопросы от идиотов. Потеря времени. Ясно одно – мы вообще не подходим для современной музыкальной сцены. Думаю, мы становимся слишком стары для этих людей, или что-то вроде того. Что ж, возможно, мы больше не хороши. Один из немногих вопросов, не давших мне заснуть сегодня во время пресс-конференции, был от парня, спросившего, не считаю ли я, что “The End Of Silence” была лучшей пластинкой из всех, что я сделал. Я сказал ему, что мне нравится наша новая, и она – лучшая. Это было бы так легко – сделать альбом такого рода ещё раз. Не знаю, почему люди хотят, чтобы вещи были постоянно одними и теми же. Если б мы писали материал, подобный тому, я бы чувствовал себя полным глупцом... Это было бы банально».
«09.07.1997, Вена, Австрия… Сегодняшнее шоу, конечно, было перемещено в меньшее помещение концертного зала. Наша группа находится в спинномозговой фазе. Мы разрабатываем ту «эксклюзивную аудиторию», которую мы пытались взращивать все эти годы. Ах, да – так здорово иметь возможность развлекать плоды нашего труда. Ищите нас в ваших местных магазинах старья, в корзине с пометкой «где же они сейчас».
Когда кто-то шутит или вспоминает что-нибудь из предыдущего турне, я стараюсь наслаждаться каждой секундой, потому что знаю – это последние моменты, когда мы вместе. Думаю, это будет самая тяжелая часть созерцания того, как ансамбль уходит в небытие, помимо невозможности чем-то себя занять долгие месяцы – воспоминания о парнях и об истории, которую мы создали. Тот факт, что мы больше не будем гастролировать вместе не из-за разных подходов к творчеству, а из-за того, что мы никому не нужны – большое огорчение. Оно заставляет меня чувствовать, что я был дураком, так тяжело работая все эти годы.
Сейчас я чувствую, что всё было зря. Но так живёт этот бизнес. Вы влетаете туда, потом вас выбивают. Особенно, если вы играете так, как мы. Я не удивлён. Ещё в раннем возрасте я знал, что меня будут бить всю жизнь, и готовился к этому. Я был прав.
Возможно, всё было зря. Я имею в виду – для кого это всё? Я здорово проводил время и до сих пор провожу. Полагаю… аудитория определённо дала нам всё, но я не чувствую, что это всё. Не можете вы иметь всё».
«16.08.1997, Кёльн, Германия... Чем больше я думаю обо всём этом, тем более недружелюбным становлюсь. Я приходил мягким, ухожу жёстким. Я вошёл в шторм и выдал всё, что имел, и даже больше. Точно знаю, что они никогда так не сделают. Это одна из мыслей, которые приносят мне удовлетворение. Я приносил себя в жертву там, где они просто стояли. Понимание этого делает непростым восприятие всей этой дряни, исходящей от прессы и пр. Они делают свои надменные, язвительные заметки обо мне и никогда за это не заплатят. Я вынужден быть разогревом для групп, которые так слабы... Чувствую себя дураком из-за того, что убил своё время на кучу дел, которые делал в прошлом. Последний удар. Путь вниз всегда болезнен. Такова история моей жизни».
25 августа 1997 года Rollins Band во второй раз посетили Россию. Зал не был пустым, но и до аншлага было далеко. Надо сказать, что российские журналисты, не посвящённые во внутренние проблемы группы, довольно метко уловили её состояние в тот период:
"Роллинз тонет.
В Москву вернулся один из китов хардкора - столь же могучий, но, кажется, слегка уставший.
(...)
На сцену ДК им. Горбунова Генри вышел точно в таком же виде, как и три года назад: в черных "семейных" трусах. Тело столь же накачанное. Новых татуировок, кажется, нет. Новых телодвижений тоже. Собственно, никто не сказал, что раз в три года артист обязан полностью обновлять свой пластический репертуар, но сейчас в манерах Роллинза не чувствуется той спонтанности, которая поражала при первой встрече с ним. А музыканты ROLLINS BAND ведут себя на сцене так, словно концерт их мало интересует (ряженые из президентского оркестра в программе "Музобоз" с гораздо большим энтузиазмом играют свои дурацкие вставки). Вполне возможно, американцы устали от гастролей.
Но есть еще одно вероятное объяснение. Сегодня ROLLINS BAND просто делает привычную работу. Делает хорошо, но без прежнего удовольствия. Новизна ощущений пропала. Осталось чувство обыденности. Прямо как в семейной жизни. И даже несомненное инструментальное мастерство членов группы не может скрыть того очевидного факта, что в музыкальном отношении альбом "Come In And Burn" слабее предшествующих. Все логично: мастерски исполненный хардкор - это уже хард-рок со всеми неизбежными штампами.
То, что происходит сегодня с ROLLINS BAND - тревожный сигнал для хардкора в целом. При всех своих достоинствах этот музыкальный стиль начисто лишен внутренних ресурсов развития. А всю жизнь принимать одни и те же позы и делать при этом одинаково страшное лицо становится утомительно не только для публики, но и для самого исполнителя. Означает ли это, что время хардкора прошло? Не возьму на себя смелость этого утверждать. Подождем, пока свою заключение даст более авторитетный человек - Генри Роллинз, например".
(Леонид Захаров, "Комсомольская Правда", 29 августа 1997 года).
Тем временем, к октябрю тур докатился до Японии, в которой группа столкнулась с особенно низкой посещаемостью. Уныние лидера достигало апогея.
«16.10.1997, Наго, Япония. Почти одиннадцать вечера. Здесь на нас пришло около 100 человек. Очень плохо. Не знаю, что это, не знаю, что с этим поделать. Это меня уязвляет, но это признак того, что люди от нас устали. Полагаю, время сматывать удочки или типа того. Просто не знаю, и это выводит меня из себя.
17.10.1997, Осака, Япония… Сейчас я очень подавлен. Плохая посещаемость и сама идея всего этого не дают держать голову высоко. Япония ассоциируется со всей этой мукой, поэтому я с нетерпением жду отъезда и начала разговорных выступлений. Мне во время них весело – надо мной не висит постоянная проблема с голосом. Кроме того, это будет означать, что дела с группой закончены на целый год, и я могу отбросить всё это, оставить “Come In And Burn” позади.
Поступить так будет здорово. Этот период был болью в сердце».
(Генри Роллинз, “Smile, You`re Traveling”).
В октябре 1997 года тур завершился . После этого Роллинз ещё какое-то время обдумывал будущее группы, но в итоге, отпустив её на отдых в конце года, более не собрал. Официально о распаде или исключении кого-то не объявлялось, но де факто золотой состав Rollins Band перестал существовать. Для музыкантов фактический распад (как и последовавшее формирование нового состава в 1998 году) стал новостью, полученной не от лидера, а из других источников.
«В конце 1997 года мы действительно выгорели. Я думал, что мы сделаем перерыв, а затем соберемся снова, когда все остынут и отдохнут. Но в 1998 году я начал получать электронные письма от фанатов, которые писали, как они рады приезду RB в Чикаго и несколько других мест. Я знал, что Генри что-то делал с Mother Superior, но я думал, что это будет просто сайд-проект, и все. Так что я узнал, что меня нет в группе, через интернет. Но я не думаю, что это было сделано со злым умыслом или что-то в этом роде. Он просто продолжал делать то, что делал. Я думаю, что Генри считал роспуск самоочевидным. Возможно, он был удивлен, что для нас это оказалось сюрпризом».
(Крис Хаскетт, из интервью для ресурса Fubar Productions).
На этой печальной ноте окончилась история альбома “Come In And Burn” и сделавшей его группы. В заключительной главе нам осталось только поговорить (естественно, со ссылками на мнения участников группы) о причинах неудачи альбома и последовавшего распада…