Знаете, какой звук я ненавидела двадцать лет? Звук щеколды на старой железной калитке. Кляц-дзынь. Если отец закрывал её с этим звуком — значит, всё, суд окончен, приговор вынесен.
Двадцать лет назад, в сыром ноябре, эта калитка захлопнулась за моей спиной. Мне было восемнадцать. У меня был живот, который уже нельзя было втянуть, старая спортивная сумка с вещами и триста рублей в кармане. А в ушах звенел крик отца: «Принесла в подоле — иди и живи как знаешь! У нас нет дочери-шлюхи!» Мама тогда стояла за занавеской. Я видела, как дрожит тюль. Она не вышла. Не остановила его.
И вот я снова здесь.
Я глушу мотор своего «Ауди». В салоне пахнет дорогой кожей и моим парфюмом, а там, за тонированным стеклом — всё тот же ноябрь. Та же грязь, смешанная с первым снегом. Тот же покосившийся забор, только краска на нём облезла окончательно, обнажив гнилое дерево.
Я беру с соседнего сиденья папку. Тонкая, синяя, пластиковая папка. В ней всего три листа бумаги, но они весят больше, чем весь этот дом.
Свидетельство о праве собственности.
Договор купли-продажи с торгов по банкротству.
Акт приема-передачи.
Они там, внутри, допивают свой утренний чай и думают, что самое страшное — это звонки коллекторов. Они не знают, что коллекторов больше нет. Есть я.
Я выхожу из машины. Каблуки вязнут в раскисшей колее. Я подхожу к калитке.
Кляц-дзынь.
Я дома.
Часть 1. Запах бедности
Двор встретил меня тишиной и запустением. Раньше отец следил за каждым кустом — смородина стояла по стойке смирно, дорожки были выметены до песка. Теперь здесь царил хаос: горы какого-то ржавого хлама, старые покрышки, гнилые доски. Ощущение, будто дом медленно умирал вместе с его обитателями.
На крыльце сидел мужик. В растянутых на коленях трениках, в куртке, из которой лез синтепон. Он курил, сплевывая прямо себе под ноги.
Виктор. Мой старший брат. Надежда семьи. Гордость папы.
Я помню его молодым красавцем, который приводил девчонок и смеялся над моими прыщами. Сейчас передо мной сидел человек, которого жизнь пожевала и выплюнула. Опухшее лицо, мешки под глазами такие, что в них можно картошку носить. Ему пятьдесят, а выглядит на все шестьдесят пять.
Он прищурился, глядя на меня. Солнце блеснуло на логотипе моей сумки, на чистых сапогах. Он не узнал. Для него я была просто какой-то богатой бабой, которая, наверное, ошиблась адресом.
— Вам кого? — хрипло спросил он, не вставая. — Счетчики проверять? Так мы не пускаем.
— Здравствуй, Витя, — сказала я. Спокойно, тихо.
У него сигарета выпала из пальцев. Он подался вперед, щурясь ещё сильнее.
— Верка? — протянул он недоверчиво. — Ты, что ли?
Дверь дома скрипнула. На порог вышла женщина. Маленькая, сгорбленная, в выцветшем платке. Она держалась за косяк, будто боялась упасть. Мама.
Она постарела не на двадцать лет, а на целую вечность.
— Кто там, Витенька? — голос у неё был дребезжащий, слабый.
— Сестра блудная вернулась, мам, — усмехнулся Виктор, поднимаясь. В его голосе прорезались знакомые нотки зависти и агрессии. — На машине приехала. Смотри-ка, не пешком.
Я прошла мимо него, не подав руки. Поднялась по ступенькам. Мать смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах я не увидела радости. Только испуг. Животный страх.
— Вера? — прошептала она. — Зачем?
— И тебе здравствуй, мама. Пустишь в дом? Или снова выгонишь?
Она отступила, освобождая проход. Из глубины коридора пахнуло затхлостью, старой одеждой и корвалолом. Запахом старости и безнадежности.
Часть 2. Хозяйка положения
В кухне почти ничего не изменилось, и это было страшнее всего. Тот же клеенчатый стол, только порезанный ножом до дыр. Те же шкафчики, только дверцы висели криво. На стене — пятно от протечки, похожее на карту неизвестного материка.
— Чай будешь? — спросила мать, суетливо переставляя грязные чашки. Руки у неё тряслись. — У нас только в пакетиках...
— Не суетись, — Виктор зашел следом, плюхнулся на табурет, который жалобно скрипнул. — Чего приперлась-то? Двадцать лет носа не казала, а тут нарисовалась. Денег дать хочешь? Так давай, нам не помешает.
Он смотрел на меня с вызовом. В его мире, видимо, всё было просто: если богатая сестра приехала, значит, должна отстегнуть бедному брату.
Я села на стул, который когда-то был моим местом. Спина выпрямилась сама собой.
— Денег не дам, Витя. Я приехала сообщить новости.
— Какие еще новости? — он потянулся за початой бутылкой пива, стоящей на подоконнике.
— Дом продан, — сказала я.
В кухне повисла тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Кап. Кап.
— Как... продан? — мать опустилась на стул, прижав руки к груди. — Нам же говорили... еще месяц... Суд же был...
— Банк выставил его на торги из-за долгов Виктора, — я кивнула на брата. — Ты ведь заложил дом под свой "бизнес", который прогорел, верно? А потом набрал микрозаймов, чтобы перекрыть проценты.
Виктор покраснел.
— Это не твое дело! Я бы выкрутился! Мы с адвокатом говорили...
— Ты бы не выкрутился, — жестко оборвала я его. — Дом ушел с молотка три дня назад. Его купили.
Мать заплакала. Тихо, беззвучно, просто слезы покатились по морщинам.
— Куда же мы теперь? Витенька, что же это? На улицу? Зимой?
Виктор вскочил, сжимая кулаки.
— Кто купил?! Да я их... Я здесь прописан! Меня не имеют права! Я инвалидность оформляю!
Я спокойно расстегнула молнию на папке. Достала документы. Положила их на липкую клеенку, прямо перед носом брата.
— Читай, Витя. Пункт «Покупатель».
Он схватил бумагу, пробежал глазами. Его лицо вытянулось. Он перевел взгляд на меня, потом снова на бумагу.
— Ты?.. — выдохнул он.
— Я, — сказала я. — Я выкупила ваш долг. И теперь этот дом принадлежит мне.
Часть 3. Призраки в шкафу
Виктор швырнул бумаги на стол.
— Ах ты сука... — прошипел он. — Специально, да? Подкараулила? Решила поглумиться?
— Виктор! — вскрикнула мать, но он уже не слушал.
— Ты думаешь, ты хозяйка теперь? Да я тебя отсюда...
— Сядь! — мой голос хлестнул, как кнут.
Я говорила тем тоном, которым разговариваю с нерадивыми подрядчиками. Тоном, не терпящим возражений. И, к моему удивлению, Виктор сел. Он сдулся. Вся его агрессия была лишь защитной реакцией загнанной крысы.
— Ты пропил и проиграл родительское наследство, Витя, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Отец строил этот дом десять лет. Он кирпичи таскал на своем горбу. А ты спустил всё за два года. Если бы не я, завтра здесь были бы приставы, и вы бы ночевали на вокзале.
— А ты, значит, спасительница? — огрызнулся он.
— Я — собственник. И я хочу осмотреть свои владения.
Я встала и пошла по дому.
В зале стояла та самая «стенка», которую покупали по записи в восьмидесятых. В ней всё так же стоял хрусталь, который никогда не доставали, «для особого случая». Отец умер пять лет назад, а случай так и не наступил.
В углу — тот самый диван. Я помню, как отец сидел на нем, красный от гнева, и орал, что я опозорила семью.
Я толкнула дверь в свою бывшую комнату.
Сердце кольнуло. Я ожидала увидеть там пустоту, но увидела склад. Коробки, старые шины, какие-то тряпки. Мою кровать давно выкинули. Обои с мелкими цветочками, которые я клеила сама, были ободраны.
Здесь не осталось ничего от меня. Будто Веры никогда и не существовало.
— Мы тут... вещи складываем, — пробормотала мать, семеня за мной. — Комната маленькая, всё равно никто не живет.
— Да, — сказала я, проводя пальцем по пыльному подоконнику. — Никто не живет. Потому что жильца вы вышвырнули.
Мать опустила глаза.
— Верочка, не надо. Отец был крутой... ты же знаешь. Я боялась.
— Ты боялась его больше, чем любила меня? — спросила я.
Она молчала. Это молчание было громче любого крика.
Часть 4. Суд Линча
Я вернулась на кухню. Виктор снова курил, стряхивая пепел в цветочный горшок.
— Значит так, — сказала я. — Ситуация следующая. По закону я имею полное право выселить вас немедленно. Вы здесь больше не собственники, регистрации ваши аннулируются через суд за месяц.
— Ты не посмеешь, — прохрипел Виктор. — Мать пожалей.
— А вы меня пожалели? — я улыбнулась, но улыбка вышла ледяной. — Мне было восемнадцать. Я была беременна. На улице был ноябрь. Вы дали мне время собраться? Нет. Вы дали мне денег? Нет. Отец бросил мне куртку в лицо и сказал, чтобы духу моего не было до заката.
Я посмотрела на настенные часы. Дешевые, китайские, с громким тиканьем.
— Сейчас два часа дня. Я даю вам ровно сутки. Завтра в это же время я приеду с бригадой рабочих. Дом идет под капитальный ремонт.
— Ты зверина, — сказал брат. — Хуже отца.
— Я — твой урок, Витя. Ты всю жизнь был любимчиком. Тебе прощали всё: двойки, драки, институты, которые ты бросал, работы, с которых тебя выгоняли. Мама и папа дули тебе в задницу. И вот результат. Ты — банкрот в пятьдесят лет.
— Верочка! — мать вдруг упала на колени. Прямо на грязный линолеум. — Доченька, не надо! Не выгоняй! Я не переживу переезда. У меня ноги не ходят. Я умру под забором, Вера!
Это было ужасное зрелище. Моя мать, которая когда-то была строгой, статной женщиной, теперь валялась в ногах, хватая меня за подол пальто.
Внутри меня что-то оборвалось. Мне хотелось торжества, хотелось увидеть их унижение, но сейчас меня мутило от отвращения и жалости.
— Встань, — сказала я. — Немедленно встань.
Она рыдала, размазывая слезы.
— Прости меня! Прости, Христа ради! Я виновата! Я каждый день молилась за тебя. Я хотела найти тебя, но отец запретил... Он сказал, если я позвоню тебе, он и меня выгонит. Я трусиха, Вера. Я всю жизнь была трусихой.
Виктор смотрел в окно, делая вид, что это его не касается.
— Встань, я сказала! — я рывком подняла её за локоть. Она была легкая, как пушинка. Почти прозрачная.
Я посадила её на стул. Налила воды в стакан.
— У вас есть 24 часа, — повторила я, но голос мой уже не звучал так твердо. — Собирайте личные вещи. Мебель оставьте. Всё это старье пойдет на свалку.
Я развернулась и вышла из дома. Мне нужно было вдохнуть воздуха. В этом доме было нечем дышать.
Часть 5. Ночь воспоминаний
Я не уехала в город. Я сняла номер в единственной приличной гостинице в центре. Но спать не могла.
Всю ночь я ворочалась, глядя в потолок.
Я вспоминала, как строила свой бизнес. Как мыла полы в больнице, пока училась на медсестру. Как сын спал в корзине под столом, пока я писала конспекты. Как я брала первый кредит под бешеные проценты, чтобы открыть свой кабинет.
Меня никто не жалел. И я стала сильной.
Они остались слабыми, потому что жалели друг друга.
Утром я поехала на кладбище. Могила отца была заросшей. Памятник покосился. Виктор, конечно, не бывал здесь годами.
Я смотрела на фотографию на граните. Суровое лицо, тяжелый взгляд.
— Ну что, папа? — сказала я вслух. — Ты говорил, я сдохну под забором. А теперь я купила твой дом. Ты проиграл.
Но вкуса победы не было. Была только горечь.
Я вернулась к дому ровно в два часа.
У ворот стояли три клетчатые сумки. «Челночные» баулы.
Виктор сидел на одной из них, курил. Мать стояла рядом, прижимая к груди что-то завернутое в тряпку.
Когда я вышла из машины, она шагнула ко мне.
— Мы собрались, Вера. Витя ругался, но я сказала — поедем. В общежитие. Там комнату дают...
Она развернула тряпку. В ней была старая, потрепанная кукла. Без одной ноги, с нарисованными фломастером глазами. Моя Лялька.
— Я сохранила, — прошептала мать. — Отец велел сжечь всё твоё. А я спрятала. В погребе, за банками с огурцами. Думала, может, внучке передам когда-нибудь... У тебя ведь есть дети?
У меня перехватило горло. Эта кукла... Я думала, она сгорела в печке двадцать лет назад. Мать, которая боялась пикнуть против мужа, полезла в погреб, чтобы спрятать куклу дочери, которую предали.
Это был тот самый «свет в конце», который я искала. Маленький подвиг маленького человека.
Часть 6. Третий путь
Я посмотрела на брата. Он смотрел исподлобья, но сумку держал крепко. Он был готов уйти. Смирился. Впервые в жизни он столкнулся с реальностью, которая не прогнулась под него.
— Заносите сумки обратно, — сказала я.
Виктор замер.
— Чего? Издеваешься?
— Я сказала, заносите обратно. Мама, иди в дом, холодно.
Они стояли, не веря ушам.
— Вера, — тихо сказала мать. — Ты прощаешь нас?
Я подошла к ней и взяла куклу.
— Я не могу простить то, что вы сделали тогда. Это невозможно забыть. Но я не отец. И я не буду умножать зло в этом мире.
Я повернулась к Виктору.
— Слушай меня внимательно, Витя. Мама остается жить здесь. Я оформляю на неё право пожизненного проживания. Никто её не выгонит. Я найму сиделку, которая будет приходить два раза в день, помогать по хозяйству и следить за давлением. Ремонт я сделаю. Крышу перекрою, отопление поменяю.
У Виктора загорелись глаза.
— Ну вот! Я же говорил! Кровь не водица! Спасибо, сеструха...
— Закрой рот, — оборвала я. — Я не закончила. Это касается мамы. А тебя касается другое.
Я достала из кармана визитку своего знакомого прораба.
— Ты, Витя, здоровый мужик. Руки-ноги есть. У Сергея, — я кивнула на визитку, — стройка в двадцати километрах отсюда. Им нужны разнорабочие. С проживанием в вагончике. Еда, спецодежда — за счет фирмы. Зарплата сдельная.
— Ты меня в батраки гонишь? — возмутился он. — Я из своего дома должен в вагончик?!
— Это больше не твой дом, — отчеканила я. — В этом доме живет мама. А ты здесь — гость. И как гость, ты мне не нравишься. У тебя два варианта. Первый: ты едешь на стройку, работаешь, отдаешь долги и начинаешь жить как человек. Я буду следить. Если продержишься полгода без запоев — поговорим о твоем возвращении в этот дом, но уже на моих условиях.
— А второй вариант?
— Второй вариант: ты берешь свою сумку и идешь на все четыре стороны прямо сейчас. Ко мне за помощью больше не обращайся. Мать я обеспечу, денег ей буду давать на карту, к которой у тебя доступа не будет. Пенсию пропивать больше не выйдет.
Виктор смотрел на меня. Впервые в его глазах я видела уважение. Страх, злость, но и уважение. Он понял, что халява кончилась.
— Давай визитку, — буркнул он. — Звони своему Сергею.
Финал: Огонь очищения
Вечером того же дня, когда Виктора увезли на объект, а мама, выпив лекарство, уснула в своей комнате (впервые за месяцы — спокойно), я вышла во двор.
Рабочие, которых я вызвала для вывоза мусора, уже уехали, оставив контейнер.
Но одну вещь я не дала выбросить в контейнер.
Старый диван. Трон тирана.
Я вытащила его на середину двора. Облила жидкостью для розжига.
Чиркнула спичкой.
Огонь занялся неохотно, но потом жадно лизнул старую обивку. Дым поднялся в серое небо. Я стояла и смотрела, как горит моё прошлое. Как горит место, где мне вынесли приговор.
Вместе с дымом уходила обида.
Я не останусь здесь жить. Мне тесно в этих стенах. У меня есть мой мир, мой дом, мой сын, моя жизнь. Этот дом останется матери — пусть доживает свой век в тепле.
Я достала телефон и набрала номер сына.
— Привет, мам! Ты где? — раздался бодрый голос.
— Я у бабушки, сынок.
— У какой бабушки? — удивился он.
— У твоей бабушки. Я привезу её к нам на Новый год. Познакомитесь.
Огонь доедал диван. Я повернулась к дому. В окне горел свет. Теплый, электрический свет.
Я не простила до конца. Шрам останется. Но сегодня я прекратила войну.
И это — моя главная победа.