Я открыла глаза и первой мыслью было, что я всё ещё сплю. Или, может быть, у меня галлюцинации от переутомления — последние смены в аптеке дались тяжело, сезон простуд, люди злые, всем нужен арбидол и чудо.
Но запах был слишком реальным. Сладковатый, душный запах «Красной Москвы», валокордина и старой пудры. Я медленно повернула голову влево.
В полуметре от меня, на раскладном диване, который ещё вчера стоял в гостиной, спала Тамара Игоревна. Моя свекровь. Её грудь мерно вздымалась под стеганым одеялом, рот был приоткрыт, и оттуда вылетал тонкий, присвистывающий храп.
Я села на кровати, чувствуя, как к горлу подкатывает липкая паника. Комната была моей. Ну, как моей — условно «выделенной» мне на время отъезда Кости. Мы договорились: я переезжаю к ней на полгода, свою однушку мы сдаем, Костя пашет на вахте, и мы, наконец, закрываем первый взнос за нормальную «двушку» в новостройке.
«Живи у меня, Алина! — пела она месяц назад, разливая чай. — Зачем деньги чужим людям отдавать? Ты мне как дочь. Я помогу, борщи варить буду, ты с работы — а у меня пироги».
Вчера вечером я засыпала в этой комнате одна. Дверь была закрыта.
А сегодня утром здесь стоит её кровать. И между нами — расстояние вытянутой руки.
Она всхрапнула, чмокнула во сне и перевернулась на бок, лицом ко мне. Её веки дрогнули.
— Ой, Алиночка, — прошептала она сонно, открывая один глаз. — Проснулась, деточка? А я вот ждала, пока ты глазки откроешь. С добрым утром нас!
Часть 1: Уплотнение
— Тамара Игоревна, — мой голос дрожал, я натянула одеяло до подбородка, чувствуя себя голой, хотя была в пижаме. — Что происходит? Почему... почему вы здесь?
Свекровь бодро откинула одеяло, демонстрируя ночную сорочку в мелкий цветочек. Она встала, потянула спину, хрустнув позвонками, и улыбнулась так, будто сделала мне подарок.
— Так я же говорила, Алечка, времена нынче тяжелые. Ты спишь крепко, как сурок, даже не слышала, как мы с соседом дядей Мишей диван перетащили. Я свою спальню, большую-то, сдала!
Я онемела.
— Сдали? Кому?
— Студентам! Двум мальчикам хорошим, из мединститута. Тихие, интеллигентные. Им учиться надо, а мне — прибавка к пенсии. Ну и нам в копилку на вашу ипотеку. Ты же сама говорила: каждая копейка на счету. Вот я и подумала: зачем нам с тобой, двум родным женщинам, по разным углам жаться? Вместе теплее, веселее. Будем перед сном секретничать!
Она захлопала в ладоши, как ребенок, довольный своей шалостью.
— Но мы же договаривались... — начала я, чувствуя, как рушится мой мир. Мой личный, неприкосновенный мир, который мне необходим как воздух после двенадцати часов общения с больными людьми.
— Ой, брось! — отмахнулась она, направляясь к выходу (в нашей теперь комнате). — Я уже кашу поставила. Вставай, а то студентам в ванную надо, они к восьми на пары.
За дверью послышались чужие мужские голоса и шарканье ног. Я сидела на кровати, обхватив колени руками. В моей комнате теперь пахло не лавандовым саше, а старостью. На моем комоде, потеснив мою косметику, уже стоял строй икон и баночек с лекарствами.
Ловушка захлопнулась. Я переехала сюда, чтобы сэкономить. Но я не знала, что платой станет моя кожа.
Часть 2: Стеклянный дом
Первая неделя превратилась в сюрреалистический кошмар. Моя жизнь провизора требует стерильности и порядка. Дома я привыкла к тишине. Теперь же мой быт напоминал вокзал.
«Студенты» оказались не такими уж тихими. По вечерам из большой комнаты доносился гул видеоигр и запах дешевого табака, который просачивался сквозь щели. Но это было полбеды. Бедой была комната, которую я теперь называла «коммуналкой на двоих».
Тамара Игоревна не понимала концепции личного пространства. Физически не могла её осознать.
Если я переодевалась, она не отворачивалась. Наоборот, смотрела с критическим прищуром:
— Аля, ты поправилась? Или это белье такое неудачное? Надо бы тебе утягивающее купить, я видела в телемагазине...
Если я читала книгу с телефона перед сном, она вздыхала:
— Опять в экран пялишься? Зрение посадишь. Лучше бы со мной поговорила. Вот у тети Вали невестка...
Но хуже всего были ночи. Я слышала каждый её вдох. Я чувствовала её присутствие кожей. Она вставала в туалет три раза за ночь, каждый раз включая ночник, свет от которого бил мне прямо в глаза. Возвращаясь, она обязательно поправляла мне одеяло.
Это прикосновение — сухое, легкое, но властное — вызывало у меня дрожь. Я не ребенок. Мне тридцать два года. Я заведующая сменой. Но здесь, под этим старым ватным одеялом, я превращалась в беспомощный объект опеки.
— Не храпи, Тамара Игоревна, пожалуйста, — просила я на третью ночь, измученная бессонницей.
— Я не храплю! — обижалась она. — Это я просто дышу глубоко. А вот ты зубами скрипишь. Нервная ты, Аля. Глицинчику попей.
Часть 3: Голос издалека
Я выдержала десять дней, прежде чем позвонить Косте. Связь на буровой была плохая, слова долетали с задержкой, словно пробивались сквозь вечную мерзлоту.
— Костя, это невыносимо, — шептала я, запершись в ванной и включив воду, чтобы «студенты» и свекровь не слышали. — Она переехала в мою комнату. Она сдала свою спальню. Я сплю с ней в одной комнате, Костя!
В трубке зашуршало, потом раздался усталый голос мужа:
— Аль, ну ты чего? Мама же как лучше хотела. Она мне писала, говорила, что нашла способ нам ещё десятку в месяц откладывать.
— Мне не нужна эта десятка! Мне нужно спать! Она смотрит на меня, когда я сплю, Костя. Она трогает мои вещи.
— Малыш, ну потерпи. Ну что ты, в самом деле? Она пожилой человек, ей одиноко. Папы нет уже пять лет. Она просто тянется к тебе.
— Это не тяга, это удавка!
— Аля, не начинай. Мне тут не сахар, минус сорок за бортом, я пашу как волк. Ради нас, кстати. А ты с мамой поладить не можешь. Будь мудрее.
Связь оборвалась. Я смотрела на свое отражение в зеркале. Под глазами залегли темные круги. «Будь мудрее» — на мужском языке это часто означало «будь удобнее». Я выключила воду и вышла. Тамара Игоревна стояла прямо под дверью.
— С Костиком говорила? — спросила она елейным голосом. — Что говорит? Привет передавал? А чего шепотом? Секреты от матери?
Часть 4: Вторжение на территорию
В аптеке был адский день. Грипп косил город. Очередь змеилась до самой двери, люди кашляли, требовали антибиотики без рецептов, скандалили из-за цен. Я работала на кассе, не чувствуя ног. Мой белый халат был моей броней, бейджик «Алина Сергеевна» — моим щитом. Здесь я была главной. Здесь я знала ответы на вопросы.
В час пик, когда я объясняла мужчине разницу между дженериками, дверь распахнулась.
В аптеку вошла Тамара Игоревна. В ярком берете, с эмалированным бидоном в руках. Она прошла мимо очереди, расталкивая кашляющих людей локтями.
— Пропустите, я к сотруднику! Алиночка!
Все обернулись. Я почувствовала, как краска заливает лицо.
— Тамара Игоревна, я работаю. Встаньте в очередь, пожалуйста.
— Какая очередь? — она поставила бидон на прилавок, прямо на рекламный коврик. — Я тебе супчика принесла. Рассольник, как ты любишь. А то исхудала совсем, Костя приедет — не узнает, скажет, заморила жену.
— Уберите, здесь стерильная зона! — шикнула я. Коллега, молоденькая Наташа, хихикнула в кулак.
— Не кричи на мать, — громко сказала свекровь, оборачиваясь к очереди. — Вот она, молодежь. Ты к ней с душой, а она... Ешь, пока горячее. И вот ещё, — она понизила голос, но слышали все. — Купи мне те свечи от геморроя, про которые я говорила. А то забыла название.
В тот момент я захотела провалиться сквозь кафельный пол. Она не просто нарушила границы дома. Она пришла, чтобы показать всем: я принадлежу ей. Даже здесь, среди лекарств и касс, я остаюсь «Алиночкой», которую надо кормить с ложечки и поучать.
Часть 5: Ночной дозор
Тот вечер после работы я молчала. Просто не было сил. Я съела рассольник (потому что иначе она бы вылила его и устроила трагедию) и легла спать в девять.
Проснулась я от странного ощущения. Было около трех ночи.
В комнате было темно, но свет уличного фонаря пробивался сквозь тюль. Тамара Игоревна не спала. Она сидела на своей кровати, свесив ноги, и смотрела на меня. В руках у неё что-то было.
— Вы почему не спите? — спросила я хрипло, сердце пропустило удар.
— Тсс... — она приложила палец к губам. — Я тут вещи твои перебирала, пока ты спала. У тебя на блузке пуговица болталась. Я пришила.
Она подняла мою рабочую блузку. Иголка блеснула в темноте.
— Вы рылись в моих вещах? Ночью?
— Зачем «рылась»? Порядок наводила. У тебя в шкафу бардак, Аля. Всё комом. Разве так хозяйки делают? Я вот разложила всё по стопочкам, по цветам. И трусики твои перестирала руками, машинка их портит.
Меня затрясло. Это было не просто нарушение границ. Это было извращенное слияние. Она трогала моё бельё, она решала, где лежать моим вещам, она «чинила» меня, пока я спала, словно я была сломанной куклой.
— Не смейте, — прошептала я. — Не смейте трогать мои вещи. Никогда.
— Истеричка, — спокойно констатировала она, откусывая нитку. — Точно говорю, надо тебе травки попить. Я заварю завтра.
Часть 6: Правда за стеной
Через два дня я вернулась домой раньше обычного — в аптеке отключили свет, и нас отпустили. В квартире было тихо. Студентов не было. Дверь в нашу (её бывшую) комнату была приоткрыта. Тамара Игоревна разговаривала по телефону. Громко, с наслаждением.
— ...Да ты что, Люда! Какой там помощница! Белоручка. Приходит и лежит. Я уж и стираю за ней, и готовлю, и пуговицы пришиваю. А она только фыркает. Костя-то деньги шлет, думает, мы тут душа в душу. А она, знаешь, что мне сказала? «Не храпи». Представляешь? В моем доме! Я её приютила, комнату свою пожертвовала, сама на раскладушке ючусь (это была ложь, она спала на ортопедическом матрасе), чтобы им копеечку сберечь. А она смотрит на меня как волк.
Я замерла в коридоре, не снимая сапог.
— Да, Люда, я уж думаю, может, у неё кто есть? Больно уж дерганая. Телефон из рук не выпускает. Может, пока Костик там горбатится, она хвостом вертит? Надо бы проследить...
Во мне что-то щелкнуло. Тихо, как переключатель предохранителя.
Все её слова про «экономию», про «веселее вместе» — это была ширма. Она не нуждалась в деньгах настолько, чтобы спать со мной в одной комнате. Она нуждалась в жертве. Ей нужно было кого-то жрать. Кого-то обсуждать. Кого-то контролировать, чтобы чувствовать себя живой, значимой, главной.
Я была не любимой невесткой. Я была её реалити-шоу, её домашним питомцем и врагом в одном лице.
Часть 7: Бунт
Я вошла в комнату. Тамара Игоревна осеклась, увидев меня. Телефон чуть не выпал из её рук.
— Ой, Аля... А ты чего так рано?
— Я всё слышала, — сказала я. Мой голос был пугающе ровным. — Всё до слова.
— Что ты слышала? Я с сестрой говорила, обсуждали сериалы...
— Хватит, — я подошла к шкафу и достала чемодан. — Спектакль окончен, Тамара Игоревна.
— Ты что удумала? — она вскочила, лицо её пошло красными пятнами. — На ночь глядя? Куда ты пойдешь?
— Куда угодно. В хостел. На вокзал. В ад, лишь бы подальше от вашей «заботы».
— Ты неблагодарная дрянь! — взвизгнула она, и маска доброй бабушки слетела мгновенно. — Я для вас стараюсь! Я квартиру в общежитие превратила ради вас! Костя узнает, он тебе этого не простит! Бросить мать!
— Костя узнает правду. А если не поймет — значит, это и его выбор. Но я не буду платить за ипотеку своим рассудком.
Она схватилась за сердце, картинно оперлась о стену.
— Сердце... Ой, сердце колет! Убила мать! Скорую!
Я посмотрела на неё. Как медик, я видела: цвет лица нормальный, губы розовые, дыхание ровное.
— Валокордин на тумбочке, — сказала я, застегивая молнию на чемодане. — А скорую вызывать не буду. Вы здоровее меня, Тамара Игоревна. Вы нами питаетесь.
Часть 8: Цена свободы
Я вышла из подъезда в сырую уральскую темноту. Шел мелкий дождь со снегом. Чемодан грохотал колесиками по асфальту, и этот звук был музыкой.
Я сняла комнату в тот же вечер — крошечную, в бывшем общежитии на Уралмаше. Там пахло сыростью, обои отходили от стен, а соседи за стенкой ругались матом.
Но там была кровать. Моя кровать. И дверь, которая закрывалась на замок.
Первую ночь я спала как убитая. Без снов, без чужого дыхания рядом.
Утром позвонил Костя. Он был зол, кричал, что я эгоистка, что мама плачет и пьет лекарства. Я выслушала его спокойно.
— Костя, — сказала я. — Я люблю тебя. Но я не могу жить в её желудке. Если ты хочешь вернуться к нормальной жене, а не к пациентке психушки, прими это. Мы справимся с ипотекой сами. Дольше, труднее, но сами.
Он молчал долго. Потом вздохнул:
— Ладно. Разберись там... Я приеду через месяц, поговорим.
Прошло полгода.
Мы с Костей снимаем квартиру. Ипотеку взяли, но поскромнее. С Тамарой Игоревной общаемся по праздникам. Она всё так же пытается учить меня жизни, но теперь я просто кладу трубку или ухожу. Студенты от неё съехали через месяц — не выдержали «заботы». Теперь она живет одна в своей трешке, жалуется всем на одиночество и неблагодарных детей.
А я иногда просыпаюсь ночью в тишине, смотрю в темноту и улыбаюсь. Пустота вокруг меня — это не одиночество. Это свобода. И она стоит каждого рубля, который мы за неё платим.
Мораль: Благими намерениями часто вымощена дорога в ад потери себя. Личные границы — это не прихоть, а условие выживания, и защищать их нужно даже от самых «близких» людей.