Я проснулась в шесть утра, как всегда. Привычка медсестры — тридцать семь лет вставала к первой смене. Только теперь я не в своей постели. Я лежу на продавленном диване у Нины Петровны, соседки с третьего этажа, и не могу пошевелиться от того, что случилось вчера. Мне шестьдесят семь. У меня свежий шов на груди после операции на сердце. И у меня больше нет дома.
Вчера меня выписали из кардиологии. Врач сказал: «Лидия Семёновна, вы молодец, держитесь. Только никаких нервов». Я кивнула, собрала пакет с вещами — ночнушка, тапочки, пустые блистеры от таблеток — и поймала такси. Всю дорогу смотрела в окно на знакомые улицы. Думала: «Скорее бы домой. В свою кровать. В свою тишину».
Подъехали к моему дому на проспекте Гагарина. Хрущёвка, пятый этаж без лифта. Я поднималась медленно, держась за перила. Сердце колотилось. Достала ключи. Вставила в замок. Повернула. Не открывается. Попробовала ещё раз. Ничего. Я стояла перед своей дверью и не могла попасть внутрь.
Потом дверь распахнулась изнутри. На пороге — мужчина лет сорока, в домашних штанах и майке. Он смотрел на меня с недоумением. За его спиной — женщина с ребёнком на руках. Чужие. Совершенно чужие люди в моей квартире.
— Вы кто? — спросил мужчина.
Я не могла говорить. Только показала на дверь, на цифры — 512. Моя квартира. Мой номер.
— Вы ошиблись, бабушка, — сказала женщина. — Это наша квартира. Мы её неделю назад купили.
Я схватилась за косяк. «Купили». Это слово не укладывалось в голове. Женщина принесла папку с документами. Договор купли-продажи. Дата — десять дней назад. Подпись продавца: Ирина Борисовна Крылова. Моя дочь. Моя единственная дочь.
А внизу, мелким шрифтом: «по генеральной доверенности от Лидии Семёновны Крыловой».
Ту доверенность я подписала три месяца назад, перед операцией. «Мама, давай оформим, на всякий случай, — сказала Ирина. — Вдруг что, я смогу за тебя документы подписать, счета оплатить». Я подписала. Я доверяла ей. Она же моя дочь.
Теперь у меня в руках больничный пакет, в кармане куртки — три тысячи рублей и карточка с пенсией. Телефон Ирины не отвечает. А мне негде спать. Мне шестьдесят семь лет, и я стою на лестничной клетке перед чужой дверью, потому что моя дочь продала мою квартиру, пока я лежала с разрезанной грудью в реанимации.
Но она не знает одного. Она не знает про вторую квартиру.
ЧАСТЬ 1
Нина Петровна открыла дверь сразу, как услышала звонок. Она выглянула, увидела меня — бледную, с пакетом в руках, прислонившуюся к стене — и всё поняла без слов.
— Лида, Господи, что случилось?
Я не могла говорить. Горло сжало так, что только хрип выходил. Нина втащила меня в квартиру, усадила на диван, сунула в руки стакан воды.
— Рассказывай.
Я рассказала. Про новых жильцов. Про документы. Про подпись Ирины. Нина слушала, и лицо её становилось всё жёстче.
— Сволочь, — сказала она тихо. — Я всегда знала, что с этой девкой что-то не так. Ты её баловала, Лида. Всю жизнь на неё работала. А она…
Она не договорила. Я тоже молчала. Потому что если начну говорить про Ирину, то не смогу остановиться. Как я растила её одна, после того как Борис погиб в девяносто третьем. Как я брала ночные смены в больнице, чтобы купить ей компьютер. Как я отказывала себе в новой зимней куртке, чтобы оплатить ей репетитора по английскому. Как я радовалась, когда она вышла замуж, хоть и поняла сразу, что Вадим — пустой человек, но промолчала, лишь бы дочь была счастлива.
Счастлива. Какое смешное слово.
— Ты звонила ей? — спросила Нина.
— Не берёт.
— В полицию надо.
— Поеду завтра.
Нина достала одеяло и подушку, постелила мне на диване. Я легла, не раздеваясь. Закрыла глаза. Но не спала. Всю ночь лежала и смотрела в потолок. В голове крутилось одно: «Как она могла? Как она могла?»
Утром Нина ушла на работу — она воспитатель в детском саду, — а я осталась одна. Оделась, взяла сумку и поехала в полицию. Отделение на Московском шоссе. Дежурный — молодой парень с равнодушным лицом — выслушал меня и пожал плечами.
— Лидия Семёновна, вы подписывали доверенность?
— Подписывала, но…
— Значит, доверенное лицо имело право распоряжаться квартирой. Это гражданский спор. Вам в суд.
— Но я же не давала согласия на продажу! Я лежала в больнице!
— В суд, — повторил он. — Мы тут ничего не решим.
Я вышла из отделения и села на скамейку у входа. Ноги не держали. Суд. Это значит — адвокаты, документы, месяцы, может, годы. А где я буду жить все эти месяцы?
Телефон завибрировал. Ирина. Наконец-то.
Я нажала на зелёную кнопку.
— Мама, — голос дочери был напряжённым, но не виноватым. — Ты уже всё узнала?
— Ирина, что ты наделала?!
— Мама, успокойся. Я всё объясню. Мне нужны были деньги. Срочно. У Вадима долги, понимаешь? Серьёзные долги. Нам угрожали. Я не могла ждать, пока ты… — она запнулась. — Ну, в общем, пока ты оттуда выйдешь.
— Ты продала мою квартиру, Ирина. Мой дом.
— Ты бы всё равно его мне оставила! Рано или поздно! Я просто… ускорила процесс.
Я молчала. Слов не было. Только холод внутри, такой, что даже дышать больно.
— Мама, ну не молчи! Я твоя дочь! Ты же меня любишь!
— Где ты сейчас?
— Мы с Вадимом уехали. Тут… неважно куда. Нам нужно переждать. Мама, я позвоню через пару недель, ладно? Ты пока к кому-нибудь пристройся.
Она отключилась.
Я сидела на скамейке и держала телефон в руке. Люди проходили мимо. Кто-то смеялся. Кто-то ругался в телефон. Жизнь текла дальше. А я будто провалилась сквозь неё.
«Пристройся к кому-нибудь».
Ко мне подошла старушка с сумкой на колёсиках.
— Девонька, ты чего тут сидишь? Тебе плохо?
Я посмотрела на неё и улыбнулась. Просто улыбнулась. Потому что если бы я не улыбнулась, то закричала бы.
— Всё хорошо, бабушка. Просто отдыхаю.
Она кивнула и пошла дальше. А я встала, расправила плечи и направилась к остановке. Мне нужно было доехать до Сормовского района. До старой хрущёвки на улице Коминтерна. До той квартиры, про которую не знал никто. Даже Ирина.
ЧАСТЬ 2
Автобус тащился через весь город. Я сидела у окна и смотрела на проплывающие мимо дома, магазины, остановки. Нижний Новгород. Мой город. Я прожила здесь всю жизнь. Родилась в Канавинском районе, в коммуналке, где на восемь семей была одна кухня и один туалет. Потом вышла замуж за Бориса, получили комнату в общежитии. Потом — квартиру на Гагарина. Ту самую. Которой больше нет.
Я зажмурилась. Нельзя думать об этом. Нельзя.
Сормово встретило меня серостью. Старые пятиэтажки, облезлые подъезды, детская площадка с ржавыми качелями. Я вышла на остановке «Улица Коминтерна» и пошла по знакомой дороге. Двадцать лет назад я ходила сюда каждую неделю. Потом перестала.
Дом номер семнадцать. Подъезд три. Третий этаж. Квартира сорок один.
Я достала из сумки связку ключей. Среди них был старый, потемневший от времени ключ с биркой «Коминтерна». Я всегда носила его с собой. Просто так. На всякий случай.
Вставила в замок. Повернула. Дверь открылась.
Запах ударил сразу — затхлость, пыль, что-то кислое. Я шагнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Темно. Я нащупала выключатель. Лампочка мигнула и зажглась тусклым светом.
Маленькая прихожая. Дальше — комната, метров пятнадцать. Крошечная кухня. Санузел совмещённый. Всё заставлено старой мебелью, покрыто слоем пыли. На окнах — выцветшие шторы. На полу — ковёр с вытертым узором.
Это была квартира моей двоюродной тётки Антонины Фёдоровны. Она умерла двадцать три года назад, оставив мне эту «однушку» по завещанию. Мы были близки. Она заменила мне мать, когда та умерла от рака. Антонина Фёдоровна была бездетной, жила одна, работала бухгалтером на заводе. Перед смертью она позвала меня, протянула документы и сказала: «Лида, это тебе. Пусть будет. На чёрный день».
Я тогда не понимала, зачем мне ещё одна квартира. У меня была своя. Но я приняла наследство, оформила всё как положено и… забыла. Точнее, не забыла. Просто не считала нужным никому говорить. Борис к тому времени уже умер. Ирина училась в институте. Я подумала: «Пусть лежит. Может, когда-нибудь пригодится».
Пригодилось.
Я прошла в комнату и села на старый диван. Обивка продавилась, из угла торчала пружина. Я огляделась. Стол с облезлой столешницей. Шкаф, набитый тётиными вещами — я так и не решилась их выкинуть. Телевизор с выпуклым экраном, наверное, уже не работает. На стене — пожелтевшие обои с цветочным узором. В углу — икона Богородицы. Тётя Тоня была верующей.
Я встала и подошла к окну. Вид на двор. Та же детская площадка, что и двадцать лет назад. Только краска с качелей облезла ещё больше. Женщина вывела коляску, села на лавочку, достала телефон. Жизнь продолжалась.
Я открыла сумку, достала телефон. Семнадцать пропущенных от Нины. Я набрала её номер.
— Лида! Господи, где ты?! Я с работы вернулась, тебя нет, я уже думала…
— Нина, всё нормально. Я в Сормове.
— В Сормове? Зачем?
— У меня тут квартира.
Пауза.
— Какая квартира?
— Старая. От тёти досталась. Давно. Я… никому не говорила.
— Лида, ты серьёзно?
— Серьёзно.
Ещё одна пауза. Потом Нина выдохнула:
— Значит, тебе есть где жить.
— Да.
— Слава Богу. Я уж думала… — она не договорила. — Тебе что-нибудь нужно? Я могу помочь.
— Нет, спасибо. Я справлюсь.
Я отключилась и снова села на диван. Справлюсь. Смешно. У меня нет денег на ремонт. Нет мебели. Нет еды. Только пенсия — пятнадцать тысяч. И эта пыльная берлога.
Но это моё. Моё. И Ирина ничего об этом не знает.
Я встала, сняла куртку, повесила на гвоздь у двери. Закатала рукава. Открыла окно — впустить свежий воздух. Нашла на кухне тряпку, ведро. Налила воды из крана — напор слабый, но вода есть. Начала вытирать пыль.
Работала до вечера. Стёрла пыль с мебели, вымыла пол, выбросила старые газеты и пустые банки. К ночи квартира стала чуть-чуть похожа на жильё. Я открыла шкаф, нашла там тётино постельное бельё — застиранное, но чистое. Застелила диван. Легла. Закрыла глаза.
Сердце болело. Не от операции. От другого.
Я вспомнила, как Ирина в детстве забиралась ко мне в кровать после кошмара. Как я гладила её по голове и пела колыбельную. Как она обнимала меня и шептала: «Мамочка, я тебя люблю». Где та девочка? Куда она делась?
Телефон снова завибрировал. Ирина.
Я долго смотрела на экран. Потом сбросила вызов. Выключила телефон. Положила под подушку.
И только тогда заплакала.
ЧАСТЬ 3
Утром я проснулась от стука в дверь. Резкий, настойчивый. Я вскочила, сердце заколотилось. Схватила телефон — восемь утра. Кто это может быть?
Подошла к двери, заглянула в глазок. На площадке стояла соседка — полная женщина лет пятидесяти, в халате и тапках.
— Открывайте, я знаю, что вы там! — крикнула она.
Я открыла дверь.
— Здравствуйте.
Соседка окинула меня взглядом с головы до ног.
— А вы кто такая? Откуда взялись? Тут двадцать лет никто не жил!
— Я Лидия Семёновна. Это моя квартира. Мне она от тёти досталась.
— От какой тёти?
— Антонины Фёдоровны. Она тут раньше жила.
Соседка прищурилась.
— Тоня? Ну да, помню. Померла давно. А вы че раньше не приезжали?
— Не было нужды.
— А сейчас появилась?
Я промолчала. Соседка хмыкнула.
— Ладно, не моё дело. Только смотрите, тут всякие шляются. Подъезд не закрывается, замок сломали. Так что дверь свою на все замки закрывайте.
— Хорошо. Спасибо.
Она развернулась и ушла. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Так. Значит, соседи уже знают, что я тут поселилась. Ничего. Главное — не высовываться.
Я оделась, взяла сумку и вышла на улицу. Нужно было купить еду. До ближайшего магазина — минут десять пешком. Я шла медленно, придерживаясь за ограду. Шов на груди ныл. Врач говорил: «Никаких нагрузок». Ну да. Как же без нагрузок, когда жизнь с ног на голову перевернулась.
В магазине я набрала самое дешёвое: хлеб, гречку, яйца, молоко. Пересчитала деньги — осталось две тысячи. До пенсии ещё неделя. Надо экономить.
На обратном пути встретила мужчину с собакой — немецкая овчарка, огромная. Он кивнул мне.
— Здравствуйте. Вы в сорок первую въехали?
— Да.
— Вадим Петрович. Живу этажом выше. Если что надо — обращайтесь.
— Спасибо.
Он улыбнулся и пошёл дальше. Я посмотрела ему вслед. Нормальный, вроде, человек. Может, и правда не все вокруг чужие.
Дома я сварила гречку, съела с хлебом. Чай без сахара — сахар забыла купить. Потом принялась за уборку снова. Разобрала шкаф, выкинула половину вещей — старые платья, застиранные кофты, рваные тапки. Оставила только то, что ещё можно носить. Нашла в углу коробку с фотографиями. Тётя Тоня. Молодая, в белом платье. Потом постарше, с серьёзным лицом. А вот и я — совсем девчонкой, стою рядом с ней у входа в этот самый дом.
Я провела пальцем по фотографии. Тётя Тоня умерла от инсульта. Быстро. Не мучилась. Я приехала, когда её уже увезли. Соседи сказали: «Упала на кухне. Скорая приехала, но не успели». Я тогда плакала. Плакала и думала: «Почему все, кого я люблю, уходят?»
Теперь я не плакала. Слёз не осталось.
Телефон снова зазвонил. Ирина. Я нажала «Сбросить». Через минуту пришло сообщение:
«Мама, ну пожалуйста, ответь. Мне нужно с тобой поговорить. Это важно».
Я стёрла сообщение.
Вечером пришла Нина. Принесла пакет с продуктами — сахар, масло, колбасу, сыр.
— Лида, ты с ума сошла, тут же жить невозможно!
— Можно.
— Да тут холодно! Батареи еле тёплые!
— Ничего, привыкну.
Нина поставила пакет на стол, села рядом.
— Лида, я понимаю, что ты сейчас в шоке. Но нельзя так. Нужно действовать. Ты в суд подала?
— Ещё нет.
— Почему?
Я пожала плечами.
— Зачем? Там же годы разбираться будут. А у меня сил нет.
— Лида, это же твоя квартира! Твоя! Её незаконно продали!
— Законно. Доверенность была.
— Но ты же не давала согласия!
— Нина, я устала. Я просто хочу жить спокойно. Здесь. В этой берлоге. Пусть Ирина делает что хочет. Мне всё равно.
Нина посмотрела на меня долгим взглядом. Потом покачала головой.
— Ты врёшь. Тебе не всё равно. Ты просто боишься.
— Боюсь чего?
— Того, что если пойдёшь в суд, то придётся признать, что твоя дочь — преступница. А ты не хочешь этого признавать. Ты всё ещё надеешься, что она одумается.
Я молчала. Нина вздохнула.
— Ладно. Как знаешь. Но если надумаешь — скажи. Я знаю адвоката. Хорошего.
Она ушла. Я осталась одна. Села у окна, смотрела на двор. Темнело. Включились фонари. Где-то лаяла собака. Где-то играла музыка.
Телефон завибрировал. Снова Ирина.
Я взяла трубку.
— Что тебе нужно?
— Мама! Наконец-то! Слушай, мне надо тебя увидеть. Срочно.
— Зачем?
— Мама, ну пожалуйста. Я приеду. Скажи, где ты.
— Нет.
— Мама!
— Ирина, ты продала мою квартиру. Ты оставила меня на улице. Мне нечего тебе сказать.
— Мама, я всё объясню! Это Вадим! Он меня заставил!
— Вадим тебя заставил подписать документы от моего имени?
— Ну… в общем, да. Ему угрожали, понимаешь? Серьёзные люди. Он сказал, что если я не достану денег, то… — она замолчала.
— То что?
— Ничего. Неважно. Мама, я твоя дочь! Ты не можешь меня бросить!
— Ты меня первая бросила.
Я отключилась. Руки дрожали. Я зажала телефон в кулаке так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Нет. Я не дам ей найти меня. Эта квартира — моя. Моя крепость. И она никогда не узнает, где я.
ЧАСТЬ 4
Прошла неделя. Я понемногу обживала квартиру. Починила кран на кухне — капал постоянно, раздражал. Нашла на помойке старый стул, притащила к себе, отмыла. Купила на рынке дешёвые шторы — хотя бы немного закрыть окна от любопытных глаз. Жила тихо. Почти не выходила. Только за продуктами.
Соседи присматривались, но не лезли. Вадим Петрович сверху иногда здоровался. Полная женщина в халате — её зовут Галина Ивановна — однажды принесла банку варенья.
— Держите. Своё, малиновое. Тут вам витамины нужны, вы больная ведь, да?
Я поблагодарила. Она кивнула и ушла. Странно. Люди в Сормове оказались добрее, чем я думала.
Пенсия пришла. Пятнадцать тысяч. Я оплатила коммуналку — три тысячи. Купила лекарства — ещё две. Осталось десять. На месяц. Надо растянуть.
Ирина больше не звонила. Но я знала — это ненадолго. Она найдёт меня. Рано или поздно.
И она нашла.
Это случилось в среду. Я вернулась из магазина, поднималась по лестнице. И увидела её. Она сидела на ступеньке перед моей дверью. В джинсах, в кожаной куртке. Лицо осунувшееся, под глазами синяки. Она увидела меня и вскочила.
— Мама!
Я замерла.
— Как ты меня нашла?
— Нина сказала. Я приехала к ней, умоляла, и она сказала, что ты в Сормове. Я весь район обошла, спрашивала, где бабушка новая поселилась. Мне на тебя показали.
Я молча прошла мимо неё, открыла дверь.
— Мама, подожди! Мне надо с тобой поговорить!
— Нам не о чем разговаривать.
— Мама, пожалуйста!
Я обернулась. Посмотрела на неё. Она стояла с протянутыми руками, и в глазах её были слёзы.
— Пять минут. Только пять минут.
Я вздохнула.
— Заходи.
Мы вошли в квартиру. Ирина огляделась.
— Господи, мама, ты тут живёшь?! Это же… это же сарай какой-то!
— Это моя квартира.
— Откуда она у тебя? Ты мне никогда не говорила!
— Потому что это не твоё дело.
Ирина сняла куртку, села на диван. Я осталась стоять.
— Говори. Зачем пришла?
Она сжала руки в замок, посмотрела на пол.
— Мама, я… я наделала глупостей. Много глупостей. Деньги от квартиры… их больше нет.
— Как нет?
— Вадим взял их и пропал. Вместе с моей машиной и кредитной картой. Я думала, он вернётся, но… — она всхлипнула. — Мне звонили коллекторы. Говорят, что у меня долги. Большие. И если я не верну, то…
— То что?
— Они знают, где я живу.
Я молчала. Ирина подняла на меня глаза.
— Мама, мне некуда идти. Меня выселили из съёмной квартиры. У меня ничего нет. Совсем ничего.
— И что ты от меня хочешь?
Она замолчала. Потом тихо:
— Пусти меня пожить. Хотя бы на время. Пока я не найду работу.
Я смотрела на неё. На эту женщину, которую я родила. Которую кормила, одевала, учила. Которая продала мою квартиру и бросила меня умирать.
— Нет.
— Мама…
— Нет, Ирина. Ты сделала свой выбор. Теперь живи с ним.
— Мама, я прошу прощения! Я понимаю, что была неправа! Я исправлюсь!
— Ты не исправишься. Ты такая же, как твой Вадим. Ты думаешь только о себе.
Ирина вскочила.
— Ты не имеешь права меня судить! Ты сама виновата! Ты меня так воспитала! Ты всегда всё делала за меня, никогда не учила меня самостоятельности! Я выросла слабой, потому что ты меня такой сделала!
Я стояла молча. Ирина дышала тяжело.
— И вообще, — продолжила она, — эта квартира тоже моя. По закону. Я твоя дочь, я единственная наследница. Значит, после твоей смерти она достанется мне. Так что я имею право тут жить.
— После моей смерти, — повторила я тихо. — Но я пока жива.
— Мама, ну что ты говоришь! Я не это имела в виду!
— Уходи.
— Что?
— Уходи, Ирина. И больше не приходи.
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Потом схватила куртку, натянула на себя.
— Хорошо. Хорошо! Если так, то я пойду в суд! Я докажу, что ты невменяемая! Что тебе нужен опекун! И я заберу эту квартиру! Законно!
Она выбежала, хлопнув дверью. Я осталась стоять посреди комнаты. Сердце колотилось. Голова кружилась. Я медленно подошла к дивану, села. Руки дрожали.
Телефон зазвонил. Нина.
— Лида, прости меня. Она приехала, плакала, говорила, что умирает. Я не выдержала, сказала, что ты в Сормове. Я не думала, что она…
— Ничего, Нина. Всё в порядке.
— Она у тебя была?
— Да. Ушла.
— Что она хотела?
— Денег. Как всегда.
Нина вздохнула.
— Лида, ты держись. Слышишь? Держись.
Я отключилась. Положила телефон. Посмотрела на икону в углу. Тётя Тоня верила в Бога. Я — нет. Но сейчас мне хотелось верить. Хотя бы в то, что где-то там, наверху, кто-то меня видит. И не осуждает.
ЧАСТЬ 5
Через два дня я пошла к юристу. Нина всё-таки уговорила. Дала адрес конторы на улице Белинского. Я доехала на автобусе, поднялась на третий этаж старого здания. Табличка: «Юридические услуги. Адвокат Смирнов А.П.».
Андрей Петрович оказался мужчиной лет шестидесяти, в очках, с седыми волосами и добрыми глазами. Он выслушал меня внимательно, не перебивая. Потом откинулся на спинку кресла.
— Лидия Семёновна, скажу честно: ситуация сложная. Доверенность была оформлена законно. Ваша дочь имела право распоряжаться квартирой от вашего имени. Чтобы оспорить сделку, нужно доказать, что в момент подписания доверенности вы были недееспособны или находились под влиянием обмана.
— Я лежала в реанимации перед операцией на сердце. Мне кололи сильные препараты. Я плохо соображала.
— Это хорошо. Нужна медицинская документация. Выписка из больницы, история болезни. Показания врачей. Если докажем, что вы не могли адекватно оценивать последствия своих действий — есть шанс.
— А сколько это займёт?
— Год. Может, два. Суды долгие.
— А сколько это стоит?
Он назвал сумму. Я побледнела.
— У меня таких денег нет.
— Есть вариант: подать на возмещение ущерба с дочери. Если суд признает сделку недействительной, то она обязана будет вернуть квартиру или компенсировать её стоимость. Но опять же — это время.
Я кивнула.
— Я подумаю.
— Ещё один момент, — Андрей Петрович снял очки, протер их платком. — Ваша дочь может подать встречный иск. Например, на признание вас недееспособной и назначение себя опекуном. Если у неё есть основания полагать, что вы не можете самостоятельно принимать решения.
— Но я могу!
— Я понимаю. Но суд будет смотреть на вашу медицинскую карту. Операция на сердце, возраст… Вам нужно пройти независимую экспертизу. Подтвердить дееспособность.
Я вышла из конторы с тяжёлым чувством. Всё запутано. Всё долго. И денег нет.
Дома я легла на диван, закрыла глаза. Голова раскалывалась. Я приняла таблетку от давления, запила водой. Потом достала из шкафа старую коробку с документами. Там было завещание тёти Тони. Я перечитала его. «Всё своё имущество завещаю Крыловой Лидии Семёновне». Дата — двухтысячный год. Печать нотариуса.
Значит, эта квартира — точно моя. Ирина не может её отобрать. Если только я не умру.
Но она же сказала: «После твоей смерти она достанется мне».
Я встала, подошла к столу. Нашла в ящике чистый лист бумаги и ручку. Написала:
«Я, Крылова Лидия Семёновна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю квартиру по адресу: ул. Коминтерна, д. 17, кв. 41, городу Нижнему Новгороду (или благотворительному фонду помощи пожилым людям)».
Перечитала. Зачеркнула. Написала заново:
«…завещаю благотворительному фонду "Милосердие"».
Подписала. Поставила дату.
Потом взяла телефон, набрала номер юриста.
— Андрей Петрович? Это Крылова. Скажите, как правильно оформить завещание, чтобы лишить дочь наследства?
Он объяснил. Записала всё на бумаге. Потом положила лист на стол, посмотрела на него.
Завещание. Последняя воля. Если я его оформлю, Ирина ничего не получит. Ни этой квартиры, ни денег, ни вообще ничего.
А она — моя дочь. Единственная. Как я могу?
А как она могла продать мою квартиру?
Я сложила лист, спрятала в ящик стола. Пока не буду ничего оформлять. Но пусть эта бумага лежит. На всякий случай.
Вечером снова пришла Нина. Принесла пирожков с капустой.
— Ну что, была у юриста?
— Была.
— И?
— Говорит, шансы есть. Но долго. И дорого.
— Значит, будем судиться?
Я пожала плечами.
— Не знаю. Мне уже всё равно. У меня есть крыша над головой. Этого достаточно.
Нина посмотрела на меня с укоризной.
— Лида, ты сдалась.
— Я устала, Нина. Я просто очень устала.
Она обняла меня. Я прижалась к её плечу и тихо заплакала. Первый раз за всё это время. Нина гладила меня по спине и молчала.
— Я её так любила, — прошептала я. — Так любила. А она…
— Знаю. Знаю, Лида.
Мы сидели так долго. Потом Нина вытерла мои слёзы платком, налила чаю.
— Ты сильная. Ты справишься. Слышишь?
Я кивнула. Но внутри было пусто. Так пусто, что хотелось лечь и больше не вставать.
Ночью мне приснилась Ирина. Маленькая, лет пяти. Она сидела на качелях и звала меня: «Мама, покачай!» Я подходила, качала её, и она смеялась. А потом качели ломались, и она падала, и я не могла её поймать. Я протягивала руки, но она проваливалась сквозь них, как сквозь воду.
Я проснулась в холодном поту. Сердце билось так сильно, что я боялась, что оно разорвётся. Встала, выпила воды, села у окна. За окном было темно. Только фонарь светил тусклым жёлтым светом.
Где сейчас Ирина? Что она делает? Думает ли обо мне?
Или я для неё уже умерла?
ЧАСТЬ 6
Прошёл месяц. Я привыкала к новой жизни. Вставала рано, завтракала овсянкой, гуляла по району. Иногда заходила в церковь на углу улицы Коминтерна. Не молилась — просто сидела на лавке в тишине. Там было спокойно.
Однажды ко мне подошла старушка в чёрном платке.
— Дочка, что случилось? Вижу, горе у тебя.
Я посмотрела на неё.
— Откуда знаете?
— По лицу вижу. Расскажи, может, легче станет.
Я рассказала. Коротко. Про Ирину, про квартиру, про то, как я осталась одна.
Старушка слушала, кивала.
— Тяжко, дочка. Тяжко. Но ты не одна. Бог с тобой.
— Я не верю в Бога.
— А он в тебя верит. — Она встала, перекрестила меня. — Иди с миром. И прости дочь свою. Не ради неё. Ради себя. Чтобы душа твоя не болела.
Она ушла. Я осталась сидеть. Простить. Легко сказать.
Дома я достала из ящика тот лист с завещанием. Перечитала. Потом разорвала. Написала новое:
«Завещаю квартиру по адресу ул. Коминтерна, 17, кв. 41 Крыловой Ирине Борисовне. При условии, что она вернёт мне квартиру на пр. Гагарина или компенсирует её стоимость».
Нет. Глупость. Так не бывает. Завещание — это безусловная передача имущества.
Я снова разорвала лист.
Позвонила юристу.
— Андрей Петрович, я хочу подать на оспаривание сделки. И оформить завещание. Без дочери.
— Хорошо. Приезжайте.
Я поехала. Мы оформили все документы. Иск в суд. Завещание на благотворительный фонд. Заплатила аванс — последние пять тысяч.
Андрей Петрович пожал мне руку.
— Держитесь, Лидия Семёновна. Мы с вами выиграем.
Я кивнула. Но верилось с трудом.
Через неделю пришла повестка в суд. Предварительное заседание. Я должна была прийти и дать показания.
В день суда я оделась в своё лучшее платье — тёмно-синее, ещё с тех времён, когда работала в больнице. Накрасила губы. Посмотрела на себя в зеркало. Старая. Седая. Но глаза ещё живые.
В здании суда было холодно и казённо. Коридоры с линолеумом, скамейки вдоль стен. Я села, стала ждать. Напротив сидела молодая женщина с ребёнком на руках. Плакала тихо, утирая слёзы платком.
Меня вызвали. Я вошла в зал. За столом сидела судья — женщина средних лет, строгая. Рядом — секретарь. Андрей Петрович встал, кивнул мне.
— Крылова Лидия Семёновна?
— Да.
— Присаживайтесь.
Я села. Судья открыла дело.
— Вы подаёте иск о признании сделки купли-продажи квартиры недействительной на основании того, что в момент подписания доверенности находились в состоянии, не позволяющем адекватно оценивать последствия своих действий. Верно?
— Верно.
— У вас есть доказательства?
Андрей Петрович передал папку с документами. Выписка из больницы. История болезни. Заключение врача: «Состояние тяжёлое, пациентка под воздействием сильнодействующих препаратов».
Судья изучала бумаги. Потом подняла глаза.
— Где сейчас ответчик? Крылова Ирина Борисовна?
— Не явилась, — сказал секретарь.
— Уведомление направлялось?
— Да.
— Хорошо. Дело откладывается на месяц. Ответчика вызвать принудительно.
Стук молотка. Заседание окончено.
Я вышла из зала. Ноги подкашивались. Андрей Петрович поддержал меня под руку.
— Нормально. Всё идёт нормально. Главное, что дело приняли.
— А если она не придёт в следующий раз?
— Придёт. Суд вызовет через полицию.
Я кивнула. Мы спустились вниз. На улице был ветер. Я подняла воротник куртки, пошла к остановке.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Я взяла трубку.
— Алло?
— Мама, это я.
Ирина.
— Что тебе нужно?
— Мне пришла повестка в суд. Ты что, правда меня туда затащила?
— Да.
— Мама, ты с ума сошла! Ты же понимаешь, что ничего не докажешь! Доверенность была законной!
— Посмотрим.
— Мама, я прошу тебя! Забери иск! Пожалуйста! Я исправлюсь! Я всё верну!
— Ты ничего не вернёшь. Денег у тебя нет. Ты сама сказала.
— Я найду! Займу! Но только не суд! Мама, ты же понимаешь, что если дело дойдёт до приговора, то меня могут… — она замолчала.
— Посадить? За мошенничество?
— Ну… в теории, да.
Я молчала. Ирина дышала в трубку, тяжело, прерывисто.
— Мама, я твоя дочь. Ты не можешь меня уничтожить.
— Ты меня уничтожила первая.
Я отключилась. Села на скамейку на остановке. Руки дрожали. Внутри всё сжалось в комок.
Я правда могу отправить её в тюрьму? Свою дочь?
Да. Могу.
Автобус подъехал. Я встала, зашла внутрь. Всю дорогу смотрела в окно и думала об одном: когда же всё это закончится?
ЧАСТЬ 7
Второе заседание назначили через месяц. Я готовилась. Собирала документы, справки, выписки. Андрей Петрович сказал, что нужны свидетели — люди, которые могут подтвердить, что я была в тяжёлом состоянии перед операцией.
Я позвонила Нине.
— Ты можешь выступить свидетелем?
— Конечно. Всё, что нужно.
Ещё я нашла доктора Маркину — кардиолога, которая меня оперировала. Она согласилась дать показания.
— Лидия Семёновна, я помню ваше состояние. Вы были на грани. Конечно, подпись в таком состоянии — это абсурд.
В день суда я пришла за полчаса. Нина ждала меня у входа. Обняла.
— Всё будет хорошо.
Мы вошли в зал. И я увидела Ирину.
Она сидела на скамье для ответчиков. В чёрном пиджаке, с волосами, собранными в хвост. Худая. Бледная. Она посмотрела на меня, и я увидела в её глазах страх.
Я отвела взгляд.
Судья открыла заседание.
— Крылова Ирина Борисовна, вы признаёте иск?
Ирина встала.
— Нет. Я действовала в рамках доверенности, которую моя мать подписала добровольно.
— У вас есть доказательства того, что она понимала последствия своих действий?
— Она была в сознании. Она сама протянула мне паспорт.
— В какой день это было?
— Двадцать третьего апреля.
Андрей Петрович поднялся.
— Двадцать третьего апреля Лидия Семёновна находилась в реанимации после операции. Вот выписка. Она не могла передать паспорт.
Судья посмотрела на документ.
— Ирина Борисовна, вы утверждаете, что получили доверенность двадцать третьего апреля?
Ирина замялась.
— Может, я ошиблась в дате. Может, это было раньше.
— Насколько раньше?
— Ну… за день. Или за два.
Судья сделала пометку.
— Вызывается свидетель. Маркина Ольга Сергеевна.
Доктор Маркина вошла, села за стол.
— Вы оперировали Лидию Семёновну двадцать второго апреля?
— Да.
— В каком состоянии она была до операции?
— В тяжёлом. Мы вводили её в медикаментозный сон за сутки до операции. Она находилась под воздействием сильных препаратов. В таком состоянии она не могла адекватно принимать решения.
— То есть, двадцать первого числа она уже была под препаратами?
— Да.
Судья повернулась к Ирине.
— Когда именно вы получили доверенность?
Ирина молчала. Потом тихо:
— Двадцать первого.
— То есть, в день, когда ваша мать была под воздействием препаратов и не могла адекватно оценивать последствия?
Ирина опустила глаза.
Судья отложила бумаги.
— Дело ясное. Сделка признаётся недействительной. Крылова Ирина Борисовна обязана вернуть квартиру истцу или компенсировать её рыночную стоимость в течение шести месяцев. Также возбуждается уголовное дело по статье «Мошенничество».
Стук молотка.
Я сидела и не могла поверить. Выиграла. Я выиграла.
Ирина стояла у своей скамьи. Она смотрела на меня. Потом подошла.
— Мама…
Я встала.
— Не подходи ко мне.
— Мама, прошу тебя! Я верну всё! Клянусь!
— У тебя нет денег. Квартиру ты не вернёшь. Значит, тебе грозит срок.
— Мама, ну пожалуйста! Я твоя дочь!
Я посмотрела ей в глаза.
— У меня нет дочери.
Я развернулась и вышла из зала. Нина шла рядом.
— Лида, ты молодец. Ты сделала это.
Я кивнула. Но радости не было. Только пустота.
Дома я легла на диван и лежала до вечера. Не ела, не пила. Просто лежала и смотрела в потолок.
Ирину посадят. Мою дочь посадят в тюрьму. Из-за меня.
Нет. Не из-за меня. Из-за неё самой. Она сама выбрала этот путь.
Но она — моя дочь. И я её люблю. Даже после всего.
Телефон зазвонил. Андрей Петрович.
— Лидия Семёновна, поздравляю. Судебное решение вступит в силу через месяц. Квартиру вам вернут.
— Спасибо.
— Ещё один момент. Вашу дочь вызвали на допрос в полицию. Если она не компенсирует ущерб, её действительно могут привлечь к уголовной ответственности.
Я повесила трубку. Взяла лист бумаги, написала:
«Я, Крылова Лидия Семёновна, прошу не возбуждать уголовное дело в отношении моей дочери, Крыловой Ирины Борисовны. Претензий к ней не имею».
Подписала. Завтра отнесу в полицию.
Ирина не будет сидеть. Но и квартиру она не получит. Завещание я уже оформила. На фонд «Милосердие».
Пусть живёт. Как хочет. Но без меня.
ЧАСТЬ 8 (ФИНАЛ)
Прошло полгода. Квартиру на Гагарина мне вернули. Новые владельцы получили компенсацию через суд — деньги взыскали с Ирины, хотя платить ей было нечем. Она устроилась продавцом в магазин, платит по тысяче в месяц. Будет выплачивать лет двадцать.
Я вернулась в свою квартиру. Открыла дверь, вошла. Всё было на месте. Мои вещи, мои книги, моя кровать. Как будто ничего и не было.
Но что-то изменилось. Я изменилась.
Я больше не чувствовала этот дом своим. Он был пуст. Холоден. Чужой.
Я постояла посреди комнаты, потом закрыла дверь и вернулась в Сормово.
Квартиру на Гагарина я сдала. За пятнадцать тысяч в месяц. Хорошая прибавка к пенсии.
А в Сормове я осталась. Привыкла. Нравится тут. Тихо. Соседи добрые. Вадим Петрович сверху иногда чай приносит. Галина Ивановна пирожки печёт. Мы сидим на лавочке, болтаем о погоде, о жизни.
Ирина звонила пару раз. Просила прощения. Плакала. Я слушала молча, потом клала трубку.
Однажды она приехала. Постучала в дверь. Я открыла.
— Мама, можно войти?
Я посторонилась. Она вошла, огляделась.
— Ты так и осталась тут?
— Да.
— Но у тебя же есть квартира на Гагарина!
— Есть. Сдаю.
Ирина села на диван. Помолчала.
— Мама, я поняла. Я многое поняла. Я была эгоисткой. Я думала только о себе. Ты права — я такой выросла. Но я хочу исправиться. Правда.
Я сидела напротив, смотрела на неё.
— Ирина, ты не исправишься. Ты такая, какая есть. И это нормально. Просто мы с тобой — разные люди.
— Мама, но я твоя дочь!
— Была.
Она вздрогнула.
— Что ты хочешь сказать?
Я встала, подошла к столу, открыла ящик. Достала копию завещания. Положила перед ней.
— Это завещание. Я всё оставила благотворительному фонду. Обе квартиры. И сбережения.
Ирина схватила бумагу, пробежала глазами. Побледнела.
— Мама, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Но почему?!
Я посмотрела ей в глаза.
— Потому что ты продала мой дом, пока я умирала. Потому что ты оставила меня на улице. Потому что ты думала только о себе. И потому что я больше не хочу быть твоей матерью.
Ирина сидела молча. Слёзы текли по щекам. Она положила завещание на стол, встала.
— Хорошо. Я поняла. Прости меня, мама. Прости, если сможешь.
Она вышла. Дверь закрылась тихо Я осталась одна. Села на диван, посмотрела на копию завещания. Руки не дрожали. Внутри было спокойно.
Вечером пришла Нина. Я рассказала ей про визит Ирины.
— И как ты себя чувствуешь?
— Нормально.
— Правда?
Я задумалась.
— Знаешь, Нина, я всю жизнь жила для неё. Работала на трёх ставках, чтобы она ни в чём не нуждалась. Отказывала себе во всём. И что в итоге? Она выросла человеком, который готов предать родную мать ради денег. Значит, я что-то сделала не так.
— Лида, ты была хорошей матерью.
— Нет. Хорошая мать воспитывает сильного человека. А я вырастила эгоистку. Потому что боялась, что она будет страдать. Я делала всё за неё. Она не умеет жить самостоятельно. И это моя вина.
Нина обняла меня.
— Но ты не обязана платить за это всю жизнь.
— Я и не плачу. Я просто отпустила её. Пусть живёт как хочет. Без меня.
Прошло ещё несколько месяцев. Зима сменилась весной. Я продолжала жить в Сормове. По утрам гуляла по парку у Волги. Кормила голубей. Заходила в церковь — не молиться, просто сидеть в тишине.
Однажды там снова встретила ту старушку в чёрном платке.
— А, дочка! Помню тебя. Ну что, полегчало?
— Полегчало.
— Простила дочь?
Я помолчала.
— Нет. Но отпустила. Это ведь тоже важно?
Старушка улыбнулась.
— Важно. Очень важно. Непрощение — это цепи. А ты их разорвала. Значит, свободна.
Она ушла. Я осталась сидеть. Смотрела на икону Богородицы. На её печальное лицо. Она тоже потеряла сына. Видела, как он умирает. Но не отвернулась.
А я отвернулась от дочери. И не жалею.
Нет, вру. Жалею. Каждую ночь думаю о ней. Интересуюсь у Нины — та иногда встречает Ирину в городе. Говорит, что она похудела, выглядит уставшей, работает с утра до вечера, чтобы выплачивать долги.
И мне больно. Больно, что моя дочь страдает. Но я ничего не могу сделать. Потому что если я снова приму её, она снова меня предаст. Люди не меняются. Особенно в сорок лет.
Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Я взяла трубку.
— Лидия Семёновна?
— Да.
— Это из фонда "Милосердие". Мы получили информацию, что вы указали нас в завещании как наследников вашего имущества.
— Да, это так.
— Мы очень благодарны. Но хотели уточнить — вы уверены в своём решении? Обычно люди оставляют имущество родственникам.
— У меня нет родственников.
— Понятно. Тогда хотим сообщить, что на эти средства мы сможем обеспечить жильём пятерых одиноких пожилых людей. Это очень большая помощь.
Я почувствовала что-то тёплое в груди. Впервые за долгое время.
— Спасибо, что позвонили.
— Лидия Семёновна, если вам что-то нужно — помощь, поддержка — обращайтесь. Мы работаем не только с наследством, но и помогаем пожилым людям.
— Спасибо. Я подумаю.
Я положила трубку. Пятеро одиноких стариков получат жильё. После моей смерти. Это хорошо. Это правильно.
Ирина ничего не получит. Но она молодая. Она справится.
А я буду жить здесь, в этой маленькой берлоге. Буду кормить голубей, разговаривать с Ниной, пить чай с Галиной Ивановной. Буду принимать таблетки, беречь сердце, смотреть на Волгу из окна автобуса.
Буду жить для себя. Впервые в жизни.
Прошёл год с того дня, как меня выписали из больницы. Год с того дня, как я узнала, что осталась без дома.
Я сижу на лавочке во дворе. Май. Тепло. Цветут яблони. Дети играют на площадке. Вадим Петрович выгуливает свою овчарку. Он машет мне рукой, я киваю в ответ.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ирины. Первое за два месяца.
«Мама, с днём рождения. Прости меня. Я люблю тебя».
Я смотрю на экран. День рождения. Мне исполнилось шестьдесят восемь. Я забыла.
Пальцы зависают над клавиатурой. Что ответить? «Спасибо»? «Я тоже тебя люблю»? «Прощаю»?
Я убираю телефон в карман. Не отвечу. Пока не отвечу.
Может быть, когда-нибудь. Когда боль утихнет. Когда я буду готова. Но не сейчас.
Я встаю, иду домой. Мимо подъездов, мимо детской площадки, мимо магазина. Поднимаюсь на третий этаж. Открываю дверь квартиры сорок один. Моей квартиры. Моей крепости.
Снимаю туфли, ставлю чайник. Достаю из холодильника пирожок — Галина Ивановна принесла утром. Сажусь у окна с чашкой чая. Смотрю на двор.
Жизнь продолжается. У меня есть крыша над головой. Есть еда. Есть пенсия. Есть добрые соседи. Есть Нина. Этого достаточно.
Этого достаточно, чтобы жить.
Я пью чай и думаю о том, что завтра схожу в церковь. Поставлю свечку за упокой тёти Тони. Она спасла меня. Двадцать лет назад, даже не зная об этом, она спасла мне жизнь.
И думаю о том, что когда-нибудь, может быть, через много лет, Ирина поймёт. Поймёт, что я сделала правильно. Что я не бросила её — я отпустила. Дала ей шанс вырасти. Стать сильной. Научиться жить без моих костылей.
А может, и не поймёт. И это тоже нормально.
Потому что я сделала выбор. Не ради мести. Не ради наказания. Ради себя. Ради того, чтобы остаток жизни прожить с достоинством. Не жертвой. Не брошенной старухой. А человеком, у которого есть дом.
Маленький. Старый. Пыльный.
Но свой.
И этого достаточно.
Солнце клонится к закату. Я допиваю чай, ставлю чашку на стол. Ложусь на диван, укрываюсь тётиным одеялом. Закрываю глаза.
И впервые за долгое время засыпаю спокойно.
Без слёз.
Без боли.
Просто засыпаю.
Дома.
Мораль: Даже когда самые близкие предают, жизнь не заканчивается. У каждого есть право на достоинство, на свой угол, на выбор — прощать или отпускать. Спасение иногда приходит из прошлого, из того, о чём мы забыли. И главное — никогда не поздно начать жить для себя.