Сорок дней. Говорят, на сороковой день душа уходит. Куда ушел мой Витя, я не знаю. Но я точно знаю, кто пришел на порог его дома.
Я стояла на лестничной клетке. В руке – пакет с кутьей и тонкими блинами из «Теремка». Только что с кладбища. Холодно. Ноябрь в Рязани – это не просто сырость, это промозглая тоска, которая лезет под пальто.
Ключ не поворачивался.
Я нажала на звонок. За дверью, моей дверью, где я прожила тридцать лет, раздались шаги. Не Витины.
Дверь открыла она. Светлана. Золовка. Сестра Вити.
«Чего звонишь? – ее глаза, маленькие, как бусинки, не смотрели на меня. – Ключи не подходят? Так правильно. Замки сменили».
Я не поняла. Мозг, отуманенный горем, отказывался верить. «Света, ты чего? Пусти, я замерзла».
«А ты тут никто, – она процедила это негромко, буднично. – Квартира-то Витенькина. И моя. А ты – приживалка. Сорок дней мы выждали. По-божески. Все. Уходи».
Она попыталась закрыть дверь. Я, опомнившись, уперлась рукой в косяк. «Ты с ума сошла? Света! У меня там вещи! Жизнь!»
«Вещи? – она усмехнулась. – Вон, твои вещи».
И тут я увидела. Рядом с лифтом. Два клетчатых баула «челноков». И сверху, на бауле, – рамка с нашей свадебной фотографией. Лицом вниз.
«Забирай, – сказала Света. – И чтобы духу твоего тут не было. Поняла?»
Дверь захлопнулась. Лязгнул новый, чужой замок. А я осталась. На лестничной клетке, рядом с мусоропроводом. Вдова. Бомж. В 59 лет.
Часть 1. Подъезд
(Шум открывающегося и закрывающегося лифта. Приглушенные голоса соседей.)
Я сидела на бауле. Время остановилось. Ноги онемели от холода, который шел от бетонного пола. Мимо прошел сосед из 74-й. Увидел меня, опустил глаза и торопливо проскочил к лифту.
Страшно? Стыдно?
Стыдно. Мне было невыносимо стыдно. Будто это я что-то украла, а не меня только что вышвырнули, как котенка.
Я смотрела на рамку с фотографией. Мы с Витей. Молодые. Он – в нелепом костюме, я – с химией, как было модно. Мы такие живые. А теперь Витя в земле, а я – в подъезде.
Сколько я так просидела? Час? Два?
Из-за двери квартиры доносились голоса. Голос Светы. И мужской. Кажется, ее сын, Слава. Они. Они смеялись?
Я достала телефон. Пальцы не слушались. Кому звонить? Подруге, Ирине? Чтобы приехать к ней вот так? С баулами?
Я набрала Катю. Мою дочь. Она от первого брака, но Витя ее воспитал. «Папа Витя» – она его только так и звала.
«Мама? Ты чего так тихо? Ты дома?»
«Катюш, – голос сорвался. – Кать, она, Света, она меня выгнала. Я. Я в подъезде сижу».
Пятнадцать минут тишины на лестничной клетке превратились в вечность. А потом я услышала, как грохочет лифт, как кто-то бежит по лестнице. Катя.
Она увидела меня. Увидела баулы. Ее лицо – молодое, красивое – исказилось. «Мама. Мама!»
Она бросилась не ко мне. К двери. Она начала колотить в нее кулаками. «Открой! Сволочь! Открой, я сказала! Ты что творишь?!»
Дверь не открыли. Из-за двери Света крикнула: «Пошла вон! И ты тоже! Не ваше!»
«Мама, мы вызываем полицию! – Катя лихорадочно тыкала в телефон. – Это! Это захват!»
Полиция приехала. Участковый. Молодой парень, уставший. Он посмотрел на меня, на Катю, на баулы. Позвонил в дверь. Светлана открыла.
«Гражданка, – он посмотрел в паспорт, – Светлана Игоревна. На вас жалоба. Вы гражданку, Марину Викторовну, в квартиру не пускаете».
«А она тут никто, – спокойно ответила Света, показывая ему какие-то бумаги. – Вот. Документы. Квартира моя. И брата. А она – жена. Ну, была. А теперь – никто. Она тут даже не прописана».
И тут меня накрыло второй волной.
«Как не прописана? – я шагнула к участковому. – Я. Я же здесь тридцать лет!»
«Марина Викторовна, – участковый посмотрел на меня с неловкой жалостью. – У вас прописка в паспорте по другому адресу».
Я вспомнила. Десять лет назад. Нужно было что-то для налоговой или для Кати. Витя попросил. «Мариша, пропишись пока у матери, формально. Так надо». Мамина квартира давно продана, я и забыла. Я верила ему. Я никогда не вникала в эти бумажки. Зачем? Мы же семья.
«Это ошибка», – прошептала я.
«Гражданка, – вздохнул участковый, – я вам сочувствую. Но по документам собственник – она. И покойный. Вы – наследница, наверное. Но я не могу вас вселить. Это, – он произнес страшное слово, – 'жилищный спор'. Это в суд».
Он отдал Свете документы и кивнул нам. «Забирайте вещи и решайте в гражданском порядке».
Дверь снова закрылась.
Катя обняла меня. «Мам, поехали. Поехали ко мне. Мы разберемся».
Зять, Андрей, встретил нас у лифта внизу. Помог загрузить баулы в машину. Всю дорогу до их крошечной «однушки» на другом конце города я молчала.
Меня привезли. Напоили горячим чаем. Уложили на диване, в той же комнате, где спит их пятилетний сын, мой внук.
Я лежала. Ночь. Горит ночник в виде жирафа. Внук сопит в своей кроватке. Катя с Андреем шепчутся на кухне.
Я смотрела в потолок и понимала. У меня нет дома. У меня нет мужа. У меня нет прописки. У меня есть два клетчатых баула. И я. Я – обуза.
«Мам, – Катя вошла в комнату. – Мам, ты не спишь? Я нашла юриста. По рекомендации. Завтра. Завтра утром идем».
Я повернула к ней голову.
«Драться, Кать? С семьей?»
Катя села на край дивана. «Мама. Какая она тебе семья? Семья так не поступает. Хватит плакать. Мы будем драться».
Часть 2. Цена правды
(Звук старого матричного принтера в тихом офисе. Шуршание бумаг.)
Офис юриста, Сергея Борисовича, находился в старом НИИ, переделанном под бизнес-центр. Длинные коридоры, пахнущие пылью и линолеумом.
Сергей Борисович был обычным. В очках, с усталым взглядом. Он долго смотрел бумаги, которые принесла Катя. Мое свидетельство о браке. Свидетельство о смерти Вити.
«Так, – сказал он, сняв очки. – Ситуация, как я и предполагал. Типовая, к сожалению».
Он посмотрел на меня. «Марина Викторовна. У меня для вас две новости. Одна плохая, другая – тоже не очень хорошая».
Я сглотнула.
«Плохая новость: вы там действительно не прописаны. Это сильно осложняет. Выселить вас, имея на руках документы о собственности, Светлана Игоревна формально могла. Это самоуправство, конечно, но полиция тут бессильна».
«А вторая?» – прошептала я.
«Вторая, – он взял другой документ. – Я запросил выписку из ЕГРН. Квартира. Общая долевая собственность. 50 на 50. Одна вторая принадлежала вашему покойному супругу. Вторая вторая принадлежит ей. Светлане Игоревне».
Катя ахнула. «Как? Она же. Витя...»
«Вероятно, – юрист потер переносицу, – квартира была приватизирована давно. На их родителей, на нее и на Виктора. Родители, видимо, свои доли подарили или завещали. Не суть. Суть в том, что она – такой же полноправный владелец, как и ваш муж».
«Так, а мама?» – Катя не сдавалась.
«А мама, – Сергей Борисович посмотрел на меня, – наследница первой очереди. Наравне с детьми и родителями покойного. У Виктора родители живы?»
«Нет», – прошептала я.
«Дети, кроме Катерины, есть?»
«Катя – она моя дочь. Он ее не удочерял», – я опустила глаза. Мы как-то не думали об этом.
Юрист замер. «То есть у него нет кровных детей?»
«Нет».
«Так. Это. Это меняет дело. Это упрощает. Значит, вы, Марина Викторовна, – единственный наследник первой очереди. Вы наследуете всё его имущество. В том числе его 1/2 долю в этой квартире».
Он выдохнул. «То есть, по закону, вы – такой же собственник, как и Светлана. У вас 1/2, у нее 1/2. И то, что она сделала, – это чистый криминал. Статья 330 УК. Самоуправство».
У меня отлегло от сердца. «Значит, я могу вернуться?»
«Не так быстро. Вы наследство еще не приняли. Надо идти к нотариусу, открывать наследственное дело. Это шесть месяцев. Полгода, Марина Викторовна. Раньше вы юридически – никто».
Полгода. Я посмотрела на Катю. Полгода жить в их «однушке». Полгода быть обузой.
«А что мы можем сделать сейчас?» – спросила Катя.
«Подать в суд. Немедленно. О 'нечинении препятствий в пользовании жилым помещением' и 'определении порядка пользования'. Но пока вы не вступите в наследство, суд, скорее всего, будет затягиваться. Она будет доказывать, что вы 'лицо постороннее'. Нам нужно обеспечить доказательства. Что вы там жили. Тридцать лет».
«Соседи», – начала я.
«Да. Соседи. Квитанции. Фотографии. Все».
Сергей Борисович назвал цену. За ведение дела. «Под ключ».
Цифра была для меня астрономической. У меня были «гробовые». Деньги, которые мы с Витей откладывали «на черный день». Вот он и настал. Чернее некуда. Я кивнула.
Мы вышли из офиса. Ноябрьский ветер ударил в лицо.
«Мам, ну вот! – Катя взяла меня под руку. – Все не так плохо! Мы ее порвем!»
Я не была так уверена.
А через неделю началось.
Светлана начала действовать.
Мне позвонила бывшая коллега из поликлиники, где я работала медсестрой до пенсии. «Марин, ты это, держись. Тут Света твоя приходила. К главврачу».
«Зачем?»
«Ну, бумагу какую-то просила. Что ты якобы на учете. У психиатра. Или с алкоголем проблемы. Главврач ее выгнал, конечно. Но, Марин, она, она грязь собирает».
А потом она позвонила Кате. На работу. Катя работает в школе, учителем.
Вечером зять, Андрей, отвел меня на кухню.
«Марина Викторовна, – он был мрачен. – Эта женщина звонила Кате. В школу. Наговорила директору, что Катя якобы в 'сговоре' с вами, 'квартиру отнимает'. Что вы мужа в гроб свели. И...»
Он замялся.
«Что, Андрей? Говори».
«Она сказала, что у нее есть доказательства, что вы Вите изменяли. И что она на суде это докажет. И оспорит наследство».
Я села на табуретку. Изменяла? Вите? Я, которая за 30 лет ни на кого не посмотрела?
Это была не просто ложь. Это было осквернение.
Часть 3. Грязь
(Гудящий, монотонный гул в коридоре районного суда. Скрип скамеек.)
«Бред. Полный бред, – Сергей Борисович был спокоен. – 'Супружеская неверность', даже если бы она, гипотетически, была, – он посмотрел на меня, и я покраснела, – не является основанием для лишения наследства. Никак. Это она вас 'кошмарит'. Психологическое давление».
Легко сказать. Эти две недели до предварительного слушания превратились в ад. Я перестала выходить из Катиной квартиры. Мне казалось, что все, все на меня смотрят. И шепчутся. Что я – та самая.
Я похудела. Перестала спать. Внук, Тишка, принес мне свой рисунок. «Бабуля, не плачь». А я даже не заметила, что плачу.
Суд. Районный суд. Обшарпанные стены. Запах несчастья.
Мы сидели на скамейке. Катя и я. Юрист просматривал бумаги.
Открылась дверь. Светлана.
Она была не одна. С ней был ее сын, Слава. Я его не видела лет десять. Вырос в неприятного типа. Глаза бегают. И еще одна женщина. Юрист. Дорогая сумка, надменный взгляд.
Светлана увидела меня. И улыбнулась. Торжествующе.
«Всех приглашают в зал номер пять!»
Маленький зал. Клетка. Уставшая судья в мантии.
«Предварительное слушание по иску Марины Викторовны к Светлане Игоревне об устранении препятствий».
Началось.
Наш юрист говорил спокойно. О долях. О тридцати годах совместной жизни. О самоуправстве.
Потом встала та юрист. «Ваша честь! Мы с иском не согласны. Категорически. Истец никогда не проживала в спорной квартире. Она приходила в гости. Прописка у нее иная. Более того».
Она сделала паузу.
«Моя доверительница, Светлана Игоревна, жила и ухаживала за покойным братом. Который последние месяцы тяжело болел. А истец, – она посмотрела на меня, – вела аморальный образ жизни. И фактически оставила умирающего мужа!»
«Это ложь! – Катя вскочила. – Ложь! Он! Он умер от тромба! Внезапно! Он не болел!»
«Тишина! – судья стукнула молотком. – Свидетель, сядьте!»
«А то, что истец покинула квартиру, так она покинула ее добровольно! – продолжала та. – Собрала вещи и ушла к любовнику. Сразу после сороковин. У моей доверительницы есть свидетели!»
Я онемела. Любовник? Я?
«Ваша честь, – наш юрист был невозмутим. – Это голословные обвинения. Клевета. Мы ходатайствуем о вызове свидетелей. Соседей. Которые видели факт выселения. И о запросе в контору, которая меняла замки».
«А мы, – встряла юрист Светланы, – будем доказывать, что совместное проживание истца и ответчика невозможно! Моя доверительница опасается за свою жизнь! Истец неоднократно угрожала ей и ее сыну!»
Судья вздохнула. «Слушание откладывается. На два месяца. Для сбора доказательств и вызова свидетелей».
Два месяца.
Мы вышли в коридор. «Держитесь, Марина Викторовна, – сказал юрист. – Это грязь. Но это стандартная тактика. 'Запачкать' истца».
А вечером он позвонил. «Сергей Борисович».
«Марина Викторовна, плохие новости. Они. Они подали встречный иск».
«Какой?»
«О 'признании вас недостойным наследником'».
«Что это значит?»
«Это статья 1117. Это если наследник 'умышленно противоправно' действовал против наследодателя или других наследников».
«Я ничего не делала!»
«Я знаю. Но они. Они утверждают, что вы 'способствовали смерти' мужа. 'Неоказанием помощи'. И они. Они нашли 'свидетеля'. Который якобы видел, как вы в ссоре ударили Виктора за неделю до смерти».
Телефон выпал у меня из рук.
Часть 4. Недостойная
(Тиканье часов на кухне у Кати. Ночь. Звук капающей воды.)
«Свидетель».
Это слово билось у меня в висках.
«Мам, это подстава! – Катя была в ярости. – Какой свидетель? Кто?!»
«Алкаш местный, – выяснил через неделю Сергей Борисович. – Сосед из дома напротив. Петрович. Который 'все видит'. За бутылку он 'увидит' и летающую тарелку».
«Так мы скажем, что он алкаш!» – Катя не унималась.
«Скажем. Но это затягивание. Судья обязана будет проверить. Это экспертизы. Это грязь. Это то, чего они и добиваются. Они вас 'морят'. Измором берут».
И у них получалось.
Деньги. Мои «гробовые» таяли. Юристу нужно было платить. За каждое заседание. За каждый запрос.
Катя с Андреем, они отдали мне свои «отпускные». «Мам, не думай. Мы справимся».
Я чувствовала себя не просто обузой. Я чувствовала себя проклятием. Я разоряла семью дочери.
Однажды я осталась одна дома. Я открыла шкатулку. Витины подарки.
Золотые сережки. С маленькими рубинами. Он подарил мне их на двадцать пять лет свадьбы. «Ты моя ягодка», – сказал он тогда.
Я плакала над ними час.
А потом я вытерла слезы. Встала. Оделась. И поехала.
Ломбард. Тусклая лампочка. Безразличная девушка за стеклом. Весы. Лупа.
«Шесть тысяч восемьсот рублей».
За двадцать пять лет счастья.
Я взяла деньги. Они жгли мне руку. Я отнесла их юристу.
«Марина Викторовна, – он посмотрел на меня тяжело. – У меня есть новости. Насчет 'встречного иска'. Мы 'пробили' их 'свидетеля'. Он в этот день был в 'трезвяке'. Есть справка. Так что с 'ударом' у них не вышло».
Я выдохнула.
«Но, – он не дал мне обрадоваться. – Они не успокоились. Они теперь утверждают, что вы 'скрыли' имущество. Якобы вы сняли со счета Виктора все деньги после его смерти. По доверенности».
«У меня не было доверенности! У нас были общие деньги на 'книжке', но я сняла только на похороны! И то, до смерти, мы вместе снимали».
«Будем доказывать. Запрашивать выписки из банка. Это еще время. И еще».
«Что еще?» – я была готова ко всему.
«Сын ее. Слава. Мы 'пробили' его. Он не просто 'неприятный тип'. Он 'профессионал'. У него условный срок висит. 'Мошенничество в сфере недвижимости'. 'Черный риелтор', по-простому».
Теперь все встало на свои места.
Это была не просто 'сестринская месть'. Это была 'схема'.
«Она. Она пыталась его 'прописать' в квартиру еще при жизни Виктора, – сказал юрист. – Чтобы он вошел в 'наследственную массу' или 'отжал' долю у брата. Не вышло. Виктор не дал. А теперь они 'чистят' квартиру от вас. Чтобы потом 'разделить' ее или продать вашу долю за копейки 'своим' людям».
Меня замутило.
«Сергей Борисович, – я посмотрела ему в глаза. – Мы. Мы выиграем?»
«Выиграем. Правда на вашей стороне. Но они будут драться до последнего. Они не отступят».
Он оказался прав.
За неделю до основного слушания позвонил слесарь. Тот самый, который менял замки. Его нашел Сергей Борисович.
«Марина Викторовна? – голос в трубке дрожал. – Я это. Я не приду в суд. Не могу».
«Почему? Вас же вызвали повесткой!»
«Мне это. Слава ее. Он меня встретил в подъезде. Сказал, если я 'пикну', что вы там были и плакали, он мне 'ноги переломает'. Сказал, что я 'менял замки по просьбе хозяйки и все'. А 'вторую', то есть вас, 'в глаза не видел'. Марина Викторовна, у меня дети. Я не приду. Скажу, что 'заболел'. Они – отморозки».
Трубка замолчала. У нас не осталось 'прямого' свидетеля выселения.
Часть 5. Тридцать лет на весах
(Тяжелая тишина в зале суда. Только шорох бумаг.)
Я почти не спала в ту ночь.
«Мам, ну как же так? – Катя плакала на кухне. – Неужели. Неужели не будет справедливости?»
«Будет, – сказал зять, Андрей. – Будет. Хватит. Успокой мать. Завтра тяжелый день».
День суда.
Мы сидели в том же зале. Светлана и ее юрист выглядели победителями. Их 'свидетель' (Петрович-алкаш) не пришел. Наш 'свидетель' (слесарь) тоже. 'Заболел'.
«Суд переходит к опросу свидетелей со стороны истца», – объявила судья.
Сергей Борисович кивнул. «Вызовите свидетеля Валентину Петровну Клюеву».
Я вздрогнула. Баба Валя. Из 74-й. Та самая, что проскочила мимо меня в тот день. Я не думала, что она согласится.
Она вошла. Маленькая, 80-летняя старушка. В старом пальто. Перекрестилась на флаг России.
«Свидетель, вы что можете показать по существу дела?»
Баба Валя говорила тихо. «Я Мариночку знаю тридцать лет. Как она к Вите въехала. Хорошая девка была. И жена хорошая. Витя всегда говорил: 'Мне с Маринкой повезло'».
«Вранье! – взвизгнула Светлана. – Он жаловался мне на нее!»
«Тишина, ответчик! – судья стукнула. – Продолжайте, свидетель».
«А в тот день, – баба Валя сглотнула. – В сороковой день. Я шла в магазин. У лифта стояла Мариночка. Плакала. А рядом вот она, – баба Валя ткнула пальцем в Светлану, – и Слава ее, сынок-хапуга, и еще двое мужиков. И они выкидывали Маринины вещи из квартиры. Прямо на пол. А Света кричала: 'Пошла вон, приживалка'».
В зале повисла тишина.
Юрист Светланы вскочила. «Ваша честь! Свидетель – 'заинтересованное лицо'! Она дружила с истцом!»
«Я не дружила! – баба Валя вдруг выпрямилась. – Я по совести говорю! Я старая, мне скоро к Богу. А Вите мне в глаза там смотреть. Как я ему скажу, что я 'смолчала', когда его жену как собаку на мороз выгоняли? Грех это! Света! Грех на душу берешь!»
Она заплакала и села.
Судья посмотрела на Светлану. Та была багровой.
«У истца есть что добавить?» – судья посмотрела на меня.
Сергей Борисович кивнул мне. «Идите».
Я встала. Ноги ватные. Я подошла к трибуне.
«Ваша честь», – голос дрожал.
Я посмотрела на судью. Уставшая женщина. Она видела тысячи таких, как я.
«Я. Я не буду говорить о том, хорошая я жена или плохая. Об этом теперь только мой муж знает. И Бог. Я о другом скажу».
Я сделала вдох.
«Тридцать лет. Тридцать лет я жила в этой квартире. Я помню, как мы клеили эти обои. В коридоре. Витя хотел в полосочку, а я – в цветочек. Мы поссорились тогда. (Я грустно улыбнулась). А потом он сказал: 'Ладно, пусть будут твои цветочки'. Я каждую весну мыла эти окна. В большой комнате левая створка плохо закрывается. Надо приподнять. А в кухне третья паркетная доска у балкона скрипит. Я знаю каждый звук в этом доме».
Я посмотрела на Светлану. Она отвернулась.
«Я бинтовала Витю, когда он ногу сломал на этой кухне. Мы пили чай на этой кухне. Мы ругались. Мы мирились. Мы жили. А Светлана, – я посмотрела на нее, – она приходила раз в месяц. 'На чай'. И всегда просила у брата 'в долг'. Который никогда не отдавала».
«Она говорит, что я 'недостойная'. Что я 'приживалка'. А кто достоин? Тот, кто выкинул вдову на сороковой день на лестницу? Тот, кто лжет суду про 'любовников' и 'пьянство'? Я не прошу чужого. Я прошу вернуть мне мою жизнь. Мою половину дома».
Я замолчала.
Судья долго смотрела на меня. Потом на Светлану.
«Суд удаляется для вынесения решения».
Часть 6. Бумажная победа
(Звук тяжелой двери, закрывающейся. Коридор. Гудение ламп. Нервное покашливание.)
Этот час в коридоре суда длился дольше, чем полгода ожидания.
Катя держала меня за руку. Ее ладонь была влажной. Андрей мерил шагами коридор.
На другой стороне скамейки сидела Светлана, ее сын Слава и их юрист. Они о чем-то ожесточенно шептались. Слава смотрел на меня. Не скрывая ненависти.
«Все встать! Суд идет!»
Мы вошли обратно в зал. Воздух можно было резать ножом.
Судья открыла папку. Она начала читать быстро, монотонно ссылки на статьи Гражданского кодекса. «Руководствуясь статьями 247, 252, 1152…»
Мозг отказывался воспринимать эту юридическую абракадабру.
И вдруг я услышала главное.
«...суд РЕШИЛ: Исковые требования Марины Викторовны удовлетворить. Признать за Мариной Викторовной право собственности в порядке наследования на 1/2 долю в праве общей долевой собственности на жилое помещение. Встречный иск Светланы Игоревны о признании недостойным наследником – оставить без удовлетворения. Вселить Марину Викторовну в жилое помещение по адресу. Обязать Светлану Игоревну не чинить препятствий в пользовании жилым помещением».
Катя вскрикнула. «Мама! Мама! Мы выиграли!»
Она обняла меня. А я. Я просто стояла. Я ничего не чувствовала. Только дикую усталость.
А потом я услышала вопль.
Это была Светлана.
«Да не будет этого! – она вскочила, опрокинув скамейку. – НЕ БУДЕТ! Я ее, эту тварь, в квартиру не пущу! Она воровка! Она мужа, моего брата, убила! УБИЙЦА! Я газ открою! Я под себя подожгу, но она там жить не будет!»
«Тишина! – судья стукнула молотком. – Приставы! Выведите гражданку из зала!»
Слава схватил мать за руку. «Мам, тихо! Тихо!»
Он поволок ее к выходу, и он посмотрел на меня через плечо. Этот взгляд я не забуду никогда. Взгляд, обещавший, что это не конец.
Мы вышли на улицу. Моросил холодный дождь.
«Поздравляю, Марина Викторовна, – Сергей Борисович пожал мне руку. – Справедливость есть».
«И что. Что теперь?» – спросила я.
«Теперь ждем месяц. Решение должно вступить в законную силу. Она, конечно, подаст апелляцию. В областной суд».
«Апелляцию?» – мое сердце ухнуло.
«Это формальность. Она ее проиграет. Но это затянется. Месяца на три. Четыре. Держитесь. Главное – мы выиграли».
Он оказался прав.
Прошло еще четыре месяца. Зима сменилась грязной весной. Апелляция прошла. Решение оставили в силе.
Мы получили 'исполнительный лист'. Бумажку. Которая давала мне право вернуться домой.
«Сами не ходите, – предупредил юрист. – Только с приставами. По процедуре 'принудительного вселения'».
И вот этот день настал.
Я, Катя, Сергей Борисович и два мрачных судебных пристава в форме. С нами был и наш участковый, на всякий случай.
Мы стояли перед моей дверью. Той самой.
Пристав громко постучал. «Откройте! Судебные приставы-исполнители! Именем Российской Федерации!»
Тишина.
Он постучал еще раз. Сильнее.
Из-за двери раздался приглушенный, истеричный голос Светланы.
«Я не открою! Уходите! Я. Я вены себе вскрою, если вы войдете! Я уже лезвие приготовила!»
Часть 7. Ад в родных стенах
(Звонкая тишина. Звук ключа в замке, поворачиваемого с усилием.)
Старший пристав даже бровью не повел.
«Гражданка, – сказал он громко в дверь. – Прекращайте цирк. Даю вам одну минуту. Иначе вскрываем принудительно. Группа МЧС уже вызвана. Все расходы по вскрытию и замене двери – за ваш счет».
Он посмотрел на часы.
Тишина за дверью стала невыносимой. Я слышала, как бьется мое сердце.
И через тридцать секунд лязгнул один замок. Потом второй.
Дверь медленно открылась.
На пороге стояла Светлана. В старом, черном халате. Волосы растрепаны. Глаза красные от злости. Никакого лезвия у нее не было.
«Ну? – прошипела она. – Довольны?»
«Отойдите, гражданка, – пристав вежливо, но твердо отстранил ее. – Проводим исполнительные действия. Вселение Марины Викторовны».
Он зачитал ей бумагу. Она слушала, поджав губы.
«Марина Викторовна, – пристав повернулся ко мне. – Входите».
Я шагнула. Через порог.
Я сделала шаг в свой дом.
И чуть не задохнулась. Запах. Ужасный, кислый запах немытого тела, старой еды, кошачьей мочи (у них никогда не было кошки!) и стойкий аромат 'Корвалола'.
Квартира. Моя квартира. Была мертва.
В коридоре были свалены какие-то мешки. Обои в 'цветочек' в одном месте были ободраны.
«Вам в какую комнату?» – спросил пристав.
«В спальню. В большую», – прошептала я.
«Туда нельзя! – взвизгнула Светлана, бросаясь вперед. – Это моя спальня! Я тут живу! А ее комната – вон та, кладовка!»
Она имела в виду Катину бывшую комнату. Девять метров.
Пристав вздохнул. «Гражданка, у вас равные доли. 1/2 и 1/2. Но 'порядок пользования' судом не определен».
«Марина Викторовна, – тихо сказал Сергей Борисович. – Не спорьте. Это новый суд. 'Об определении порядка пользования'. Это еще год. Занимайте меньшую. Главное – 'закрепиться'. Главное – вселиться».
Я кивнула. «Хорошо. Я в маленькую».
Приставы проводили меня в комнату. Составили акт. «Все. Вы вселены. Если будут проблемы – вызывайте полицию».
Они ушли. Участковый ушел. Юрист ушел. Катя ушла, пообещав привезти мне раскладушку и белье.
Дверь закрылась.
Я осталась в квартире. Наедине со Светланой.
Она стояла в коридоре. И смотрела на меня. Не мигая.
Я попыталась пройти на кухню. Выпить воды.
Она пошла за мной. Села на табуретку. И просто смотрела, как я пью.
Я пошла в туалет. Дверь в ванную (она у нас совмещенная) была заперта.
«Занято!» – крикнула она из кухни.
Я ждала десять минут. Никто не выходил.
Началась 'коммунальная война'.
Я поставила на дверь своей комнаты маленький замок.
Ночью она включила музыку. Громко. На всю квартиру. Какой-то блатной шансон. «А я не сплю, мне плохо!» – кричала она, когда я стучала ей в стену.
Я купила маленький холодильник себе в комнату. Потому что еда из общего холодильника 'портилась'. Она заливала мой суп уксусом.
Она 'случайно' вылила ведро с грязной водой на мои единственные сапоги, которые стояли в коридоре.
Она говорила по телефону часами. Громко. Рассказывая какой-то 'тете Зине' в подробностях, какая я 'проститутка' и 'убийца'.
Я терпела. Я ходила по квартире как тень. Это был не дом. Это был филиал ада.
Так прошло две недели.
А однажды ночью я проснулась. От странного чувства. И запаха.
Слабый, тошнотворно-сладкий запах.
Газ.
Я вскочила с раскладушки. Сердце колотилось где-то в горле. Я рванула замок.
Выбежала на кухню.
Так и есть. Одна конфорка на плите была повернута. Газ медленно шел в квартиру.
И в темноте коридора я увидела силуэт.
Светлана. Она стояла и смотрела.
«Ой, – сказала она издевательски-спокойно. – А я это, чайник ставила. Наверное, забыла потушить. А может, он сам потух. Старая плита-то».
На ее лице была усмешка.
Часть 8. Свобода
(Звук поворачивающегося ключа. Тишина. Звук закипающего чайника.)
Газ.
Это была черта.
Я молча закрыла конфорку. Открыла настежь все окна. Ноябрьский ветер ворвался в квартиру, выдувая смрад и смерть.
Светлана так и стояла в коридоре. Усмехаясь.
Я вернулась в свою комнату. Закрыла замок.
Мои руки тряслись так, что я не могла попасть пальцем по кнопкам телефона.
«Катя, – прошептала я. – Катюша. Приезжай. Забери меня. Прямо сейчас».
Через сорок минут приехал Андрей.
Я собрала свой баул. Тот самый. С которым уехала почти год назад.
Я вышла из комнаты.
Светлана сидела на кухне. Пила чай.
«Что? – она осклабилась. – Сбежала, тварь? Не выдержала? А я говорила! Моя квартира! Моя!»
Я остановилась в дверях. Посмотрела на нее.
И впервые за этот год я не почувствовала ни страха, ни ненависти.
Я почувствовала жалость.
«Да, Света, – сказала я тихо. – Твоя. Ты победила. Ты отвоевала эти стены. Эти грязные обои. Этот запах. Поздравляю. Живи в этом. Одна».
Ее лицо вытянулось. Она ждала ссоры, слез, проклятий. Она не ожидала этого спокойствия.
Я вышла. И закрыла за собой дверь. Не оглядываясь.
…
На следующий день я снова сидела в офисе Сергея Борисовича.
«Она меня убить пыталась, – сказала я ему спокойно, глядя в окно. – Газ открыла».
Он помрачнел. «Полиция?»
«А что полиция? 'Забыла выключить'. 'Плита старая'. Я не докажу».
«Что вы хотите делать, Марина Викторовна?»
«Я хочу продать свою долю».
«Ей? – он усмехнулся. – Она не купит. У нее нет денег. И она не захочет. Она будет ждать, пока вы не согласитесь отдать ей долю за три копейки».
«Нет, – сказала я. – Не ей. Я хочу подать новый иск. О 'принудительной продаже всей квартиры с торгов и разделе денег'. Или о 'выплате мне компенсации за долю'».
Юрист вздохнул. «Марина Викторовна, это самый сложный иск. Это долго. Это год. Может, два. Надо будет доказывать, что 'выдел доли в натуре' невозможен. Что 'совместное проживание' невозможно».
«У меня есть доказательство, – я посмотрела ему в глаза. – Газ. Я не могу там жить. Она опасна».
Он кивнул. «Хорошо. Мы будем драться. Снова».
…
Это был еще один год. Год экспертиз. Год заседаний. Год жизни у Кати.
Светлана на суде кричала, что я 'все вру'. Что это я 'пытаюсь отжать' у нее 'единственное жилье'.
Но суд вынес решение.
Экспертиза признала: 'Выдел 1/2 доли в натуре без ущерба для помещения невозможен'. Суд признал: 'Совместное проживание сторон невозможно'.
Квартиру выставили на торги.
Ее купили какие-то молодые ипотечники.
Светлана получила свои 50 процентов. Слава тут же 'помог' ей 'вложить' их в какую-то 'новостройку на этапе котлована'. Говорят, они там что-то 'потеряли' и теперь живут на съеме.
Я получила свои 50 процентов.
…
(Звук ключа. Новая, чистая тишина. Пение птиц за окном.)
Я сижу на своей кухне.
Маленькая студия. На окраине. В новом доме. Первый этаж.
Я купила ее. Без ипотеки. Мне хватило.
Тут пахнет краской и новым ламинатом. Тут тихо.
Я смотрю в окно. Весна. Настоящая.
Я достаю из сумки единственную вещь, которую я вынесла из той жизни. Нашу с Витей свадебную фотографию. Ту самую, что валялась на полу в подъезде.
Я ставлю ее на стол.
Я думала, что я борюсь за прошлое. За тридцать лет жизни. За обои в цветочек. За скрипучую паркетную доску.
А оказалось, я боролась за будущее.
Я проиграла семью. Которой, как выяснилось, у меня никогда и не было. Я проиграла 'родовое гнездо', которое оказалось змеиным.
Но я выиграла.
Я выиграла себя.
Я наливаю чай. В 59 лет я наконец-то по-настоящему 'вселилась'.
В свою собственную жизнь.
И мне кажется, Витя. Он бы меня понял. Он бы точно понял.