Рассказ – не самый простой жанр, во всей мировой литературе наберется, я думаю, лишь пару десятков его мастеров. Рюноскэ Акутагава – один из них.
Японский писатель, проживший всего 35 лет, вошел в историю прозы – как японской, так и мировой - с фамилией Акутагава. Но его родные отец и мать носили фамилию Ниихара.
Имя Рюноскэ, означающее «Дракон» (иероглиф «рю») дали мальчику, потому что родился он в 1892 году - утром, между 8 и 10 часами («тапу-но токи», «час дракона») 1 марта - день Дракона месяца Дракона, согласно старинной японской системе времяисчисления.
Рюноскэ не исполнилось и года, когда его мать, уже имевшая проблемы с психикой, была помещена в психиатрическую клинику. Диагноз: сумасшествие. По традиции осиротевшего ребенка отдали на воспитание в семью дяди – старшего брата матери, Акутагавы Митиаки, у которого не было своих детей.
Безумие матери сильно повлияло на Рюноскэ: помимо наследственных проблем с психикой и склонностью к депрессии само знание о трагической судьбе мамы постоянно довлело над ним. Он боялся сойти с ума, и это угнетало его дух.
В 1927 году он отобразил эти свои переживания в рассказе «Зубчатые колёса» (в другом переводе - «Шестерёнки»): галлюцинации, параноидальные видения зубчатых колес преследуют героя рассказа, писателя А., который постепенно утрачивает рассудок.
Семья дяди, в которую Рюноскэ попал ребенком, принадлежала к числу старинных интеллигентных семей Японии. В роду Акутагава были писатели и ученые. Дядя и его жена увлекались японской историей и культурой, хорошо знали и любили средневековую живопись и поэзию.
Рюноскэ перенял у приемных родителей их увлечения: большая часть его литературного наследия основана на знании традиционной японской культуры. Средневековье стало его любимым предметом: большинство написанных Акутагавой новелл повествуют о нем.
В основном действие сюжетов его произведений относится:
- к 10-12 векам (времени расцвета тогдашней столицы Японии Киото);
- концу 16 века (времени распространения христианства);
- эпохе Мэйдзи, то есть второй половине 19 века.
Эти периоды – ключевые, наиболее сложные и напряженные в японской истории – представляли интерес для Акутагавы, потому что такие времена обычно становятся испытанием для человеческой души, заставляя совершать нравственный выбор. А души людей не сильно отличаются, какая ни будь эпоха на дворе, полагал писатель.
Однако, выбирая исторический антураж, литератор имел возможность уйти от злободневности, не включаться в споры современников, не ввязываться в конфликты разных литературных школ и течений (в которых по молодости он участвовал).
Своеобразный писательский и читательский эскапизм (он, кстати, заметен и в нашем современном литературном процессе). Акутагаву интересовала вечность, вечные вопросы.
Помимо японской классики, он хорошо знал и английскую: изучал ее на литературном отделении колледжа, куда поступил, закончив токийскую среднюю школу в числе первых учеников.
В 1913 году он стал студентом английского отделения филологического факультета Токийского императорского университета. Учение здесь не слишком его увлекло, зато он познакомился с мэтром японской литературы Нацумэ Сосэки (1867–1916), которого стал считать своим учителем, и группой начинающих литераторов: Кумэ Масао, Кикути Хироси, Ямамото Юдзи.
Молодые люди создали творческий союз, назвав его «Школой нового мастерства» - Сингикоха, и вместе основали журнал «Синситё». Именно здесь и появились на свет первые рассказы Акутагавы. Нацумэ Сосэки очень высоко оценил талант молодого писателя. Его признание повлияло на то, как восприняли творчество Акутагавы остальные. Сосэки открыл начинающего автора японскому читателю, и Акутагава сразу сделался восходящей звездой японской литературы. Поспешное, на первый взгляд, суждение мастера оказалось безошибочно верным.
Мастерство рассказа
Большинство молодых авторов начинают свою писательскую карьеру с рассказов. Хотя именно рассказ – наиболее сложный литературный жанр, и он дается далеко не каждому.
Что такое рассказ? Это рассказанная история. И в этом смысле жанр рассказ сродни песне и сказке – то есть самым древних литературным формам. Они тоже рассказывают истории.
Только песня и сказка, возникнув в дописьменный период человечества, ориентировались на слух и память. Поэтому они во многом условны. У них есть четкая структура, но нет почти ничего из того, что имеет такой жанр, как роман/повесть: нет описаний, детализирования, проработки героев. В них царит художественный и языковой минимализм, а в сюжете, напротив, часты повторы: три раза пускают стрелу, три раза герои проходят испытания, три дороги, три сына, три царства и т.д.
Литературный рассказ – дитя письменности, и даже точнее – дитя журналов. Наивысшее развитие авторский рассказ получил именно с развитием журнального дела. У рассказа, как и у сказки, тоже выработана четкая, кристальная структура: завязка, кульминация, развязка. Желательно - с катарсисом, то есть сильным эмоциональным выплеском в конце, чтобы читатель выдохнул, расслабился, задумался, засмеялся – одним словом, отреагировал. Чтобы у него осталось эмоциональное и интеллектуальное «послевкусие» от текста, от поведанной автором истории.
Но чтобы сделать рассказ, одного только следования форме недостаточно: автору необходимо уметь выбрать материал, чувствовать драму, тонко ощущать взаимосвязи всех деталей композиции рассказа, понимать, как они будут работать друг с другом, какое впечатление и в какой момент сюжета они произведут на читателя.
Маленькое лирическое отступление: создание рассказа я бы сравнила с работой на гончарном круге. Она начинается с того самого момента, когда мастер одним точным шлепком отправляет ком глины на круг, центрует его, прижимая руками, и потом, запустив круг, пальцами начинает придавать глине форму. Любое неверное движение может испортить всю работу: или стенка глиняного сосуда истончится и порвется, или, при недостаточном нажатии, дно сосуда получится слишком толстым. Даже срезая уже готовую форму с круга, можно испортить все, оставив часть дна на круге.
Идеальный рассказ требует идеального материала (содержания), идеальной формы и идеального соответствия между ними.
Такую формулу рассказа точили и совершенствовали авторы весь 19 век. И все же мастеров, достигших в этом жанре уровня высокого искусства, не так уж и много. Если брать, что называется, «по гамбургскому счету» (кстати, у этого выражения весьма интересная предыстория и связана она, в том числе, с литературой): О. Генри, Джером К. Джером, Антон Павлович Чехов, Александр Куприн , Герберт Уэллс, Джек Лондон, Эрнест Сетон-Томпсон, Альфред Хейдок … О некоторых я уже писала - можно посмотреть по ссылкам.
Да, сразу поясню: это мой личный список, в котором нет и быть не может никакой академической объективности и ценности.
Да, и Акутагава. Блестящий мастер. Непревзойденный рассказчик историй.
О чем бы он ни писал – у него все интересно. По-моему, это и есть главный признак высокого мастерства.
Единственная крупная вещь, которую он создал – повесть «В стране водяных», которую современники восприняли как насмешку, сатиру на фашизирующееся общество. Все остальное, что он написал – это рассказы. Рассказы, миниатюры, афоризмы, эссе.
Рассказы мрачные, мистические, полные символизма и психологической точности, реалистичные и фантастичные, алогичные, с иронией и горьким скептицизмом, а в плане художественного языка – минималистичные, экспрессионистские (если сравнивать с живописью). И в любом случае, о чем бы ни писал Акутагава – его рассказы занимательны. Пожалуй, его можно было бы отнести к романтикам – одним из последних литературных романтиков 20 века (у нас был еще Грин).
На меня в свое время самое сильное впечатление произвели новеллы «Муки ада» и «Мадонна в черном».
«Муки ада» - это рассказ о жестоком художнике Ёсихидэ, великом мастере, одержимом своим искусством. Заносчивый, знающий себе цену гений, он готов кого и что угодно принести в жертву ради своего творчества. Богатый (и еще более жестокий) аристократ дает Ёсихидэ заказ: расписать ширмы в его доме. Он желает, чтобы художник изобразил муки ада и сделал их максимально достоверными.
Ёсихидэ задумывает композицию с каретой, охваченной пламенем, в которой сгорает молодая грешница. Но чтобы написать этот сюжет правдоподобно, он хочет увидеть его наяву, поэтому просит аристократа… сжечь какую-нибудь женщину в карете. Аристократ, давясь от смеха, соглашается.
Однако несчастной женщиной, которую сжигают ради художественных фанаберий, оказывается единственная любимая дочь самого Ёсихидэ, о чем несчастный узнает лишь в самый последний момент.
«Есихидэ как будто окаменел перед этим огненным столбом... Но странная вещь: он, который до тех пор как будто переносил адскую пытку, стоял теперь, скрестив на груди руки, словно забыв о присутствии его светлости, с каким-то непередаваемым сиянием - я бы сказала, сиянием самозабвенного восторга - на морщинистом лице. Можно было подумать, что его глаза не видели, как в мучениях умирает его дочь. Красота алого пламени и мятущаяся в огне женская фигура беспредельно восхищали его сердце и поглотили его без остатка.
И взор его, когда он смотрел на смертные муки единственной своей дочери, был не просто светел. В эту минуту в Есихидэ было таинственное, почти нечеловеческое величие, подобное величию разгневанного льва, каким он может присниться во сне. И даже бесчисленные ночные птицы, испуганные неожиданным пламенем и с криками носившиеся по воздуху, даже они, - а
может быть, это только казалось, - не приближались к его помятой шапке. Пожалуй, даже глаза бездушных птиц видели это странное величие, окружавшее голову Есихидэ золотым сиянием».
Р. Акутагава, «Муки ада».
Написав задуманную картину такой, как ему хотелось, Ёсихидэ покончил с собой.
Другой, не менее жуткий и впечатляющий рассказ Акутагавы, который мне особенно запомнился – «Мадонна в черном». В нем речь идет о статуэтке Богоматери, Марии-Каннон из эбенового дерева. О ней ходили нехорошие слухи, будто бы она приносит еще большее горе тем, кто просит ее о чем-то. Бабушка, проведя несколько бессонных ночей у постели тяжело заболевшего внука, умоляет Марию-Каннон не отнимать жизнь у ребенка – во всяком случае при жизни самой бабушки.
Роковая просьба приводит к гибели обоих: и бабушки, и внука. Кто виновен в их смерти - Мария-Каннон? Или злая судьба, которую нельзя изменить молитвой? Или естественные причины – болезнь, усталость старой женщины, отсутствие правильного лечения? Акутагава не дает однозначного ответа, ведь каждый «верит своим богам».
Но… простите, я слишком забежала вперед. Вернемся к началу.
Начало
Один из самых ранних, но при том самых известных рассказов Акутагавы впервые был напечатан в студенческом журнале «Синситё» в 1915 году. В мире, правда, его знают, скорее, по фильму Акиро Куросавы «Расёмон», снятом в 1950 году и отмеченному многочисленными наградами, среди которых - «Золотой лев» Венецианского кинофестиваля и «Оскар» 1951 года за лучший фильм на иностранном языке.
Сценарий к этой картине Куросава написал по мотивам двух новелл Акутагавы: «В чаще» (еще одно известнейшее произведение писателя, его канон и почти икона) и «Ворота Расёмон», творчески доработав их сюжеты и основательно изменив авторскую интонацию обоих. (Именно за это фильм и не оценили в японском прокате: Акутагава – классик японской литературы, и слишком вольное обращение с его текстами японцам не понравилось).
Об уникальном рассказе «В чаще» я уже писала здесь => «Бесконечная загадка. Самый редкий вид детектива – с круговой композицией».
А вот «Ворота Расёмон» - это рассказ, являющийся переработкой древней японской притчи из сборника 11 века «Кондзяку-моногатари». Суть сюжета можно передать народной русской поговоркой: «Вор у вора дубинку украл».
Произведение это тоже мрачное и жутковатое, хотя и не без юмора – конечно, черного, как часто у Акутагавы. Уволенный слуга, лишенный заработка и жилья, думает, как же теперь прокормиться, и приходит к безнадежному выводу, что остаются ему только воровство и разбой. Но преступление противно его натуре, и он не решается. До тех пока не сталкивается с отвратительной старухой-нищенкой, которая крадет волосы у женского трупа, чтобы продать их на парик, оправдывая свой омерзительный поступок тем, что покойница была тоже не высоких нравственных правил. Увидев это, нерешительный преступник свирепеет и безжалостно грабит старуху-мародершу.
Для начинающего автора - «Ворота Расёмон» чрезвычайно сильный текст. Немногими штрихами Акутагава рисует пугающую сцену – ситуацию, в которой вынуждены действовать и принимать решения его герои.
«…в течение последних двух-трёх лет на Киото одно за другим обрушивались бедствия – то землетрясение, то ураган, то пожар, то голод. Вот столица и запустела необычайно. Как рассказывают старинные летописи, дошло до того, что стали ломать статуи будд и священную утварь и, свалив в кучу на краю дороги лакированное, покрытое позолотой дерево, продавали его на дрова. Так обстояли дела в столице; поэтому о поддержании ворот Расёмон, разумеется, никто больше не заботился. И, пользуясь их заброшенностью, здесь жили лисицы и барсуки. Жили воры. Наконец, повелось даже приносить и бросать сюда неприбранные трупы. И когда солнце скрывалось, здесь делалось как-то жутко, и никто не осмеливался подходить к воротам близко».
Р.Акутагава, «Ворота Расёмон».
Акутагава писал эти строки, когда ему было всего 23 года. Поразительно, как в этом возрасте, не имеющий большого жизненного опыта юноша глубоко понимал психологию и поступки людей. Он пишет своих персонажей словно бы изнутри, скупыми и точными штрихами, и все, что он пишет, видится читателю не просто достоверным, но живым.
«Русский след»
Любопытно, что, читая в свое время рассказы Акутагавы и восхищаясь их неизменной яркостью, свежестью, я всегда чувствовала, несмотря на абсолютно чуждые, казалось бы, антуражи что-то очень близкое, знакомое.
Возьмем, к примеру, рассказ «Нос», опубликованный Акутагавой в 1916 году. Фактически это был его второй рассказ. Некий монах всю жизнь страдал от насмешек, будучи обладателем невероятно длинного носа.
«О носе монаха Дзэнти в Икэноо знал всякий. Этот нос был пяти-шести сун в длину и свисал через губу ниже подбородка, причем толщина его, что у основания, что на кончике, была совершенно одинаковая. Так и болталась у него посреди лица этакая длинная штуковина, похожая на колбасу».
«…длинный нос причинял житейские неудобства. Например, монах не мог самостоятельно принимать пищу. Если он ел без посторонней помощи, кончик носа погружался в чашку с едой. Поэтому во время трапез монаху приходилось сажать за столик напротив себя одного из учеников, с тем чтобы тот поддерживал нос при помощи специальной дощечки шириною в сун и длиной в два сяку. Вкушать таким образом пищу было всегда делом нелегким как для ученика, так и для учителя. Однажды вместо ученика нос держал мальчишка-послушник. Посередине трапезы он чихнул, его рука с дощечкой дрогнула, и нос упал в рисовую кашу. Слух об этом происшествии дошел в свое время до самой столицы...»
Р.Акутагава, «Нос».
В конце концов монах решился произвести над своим носом некоторые процедуры по совету китайского целителя – отварить и оттоптать этот нос, чтобы его уменьшить. Однако, избавившись от ужасного носа, монах, как ни странно, не смог избавиться от насмешек – их стало еще больше! Не находя на его лице привычного «аксессуара», люди тут же вспоминали, почему его нет, и каким он был – и смеялись над монахом еще сильнее. Раньше, когда нос был на своем месте, они, привыкнув, зачастую и не замечали его. То есть избавлением от длинного носа монах сам себе навредил. Успокоился он лишь тогда, когда его нос вернул себе прежний вид.
Вот такая фантасмагория. Она вам напомнила что-то? Наверняка!
Конечно, гоголевский «Нос»!
И это не единственный текст Акутагавы, в котором чувствуются отголоски русской классики – он был очень хорошо с нею знаком. Среди литературных кумиров японского автора были и Гоголь, и Чехов, и Достоевский, и Толстой.
Рассказ «Бататовая каша» перекликается с «Шинелью» Гоголя: он повествует о человеке низкого звания, имевшего единственную в жизни мечту – хотя бы однажды налопаться до отвала сладкой бататовой каши, которую в те времена подавали лишь к богатому столу императора. Японский Акакий Акакиевич свою мечту исполнил, но счастья это ему не принесло: быстро насытившись, он был поражен тем, насколько жалкой оказалась его великая мечта.
Рассказ «Сад» Акутагавы – это переложение сюжета чеховского «Вишнёвого сада» - о том, как ветшает имение старинной аристократической семьи, и все попытки привести его в порядок, возродить запущенный сад ни к чему не приводят: имение гибнет, члены семьи умирают, а на месте сада власти города строят железнодорожную станцию.
Рассказ «Вальдшнеп» Акутагава написал в 1921 году по мотивам воспоминаний Ильи Львовича Толстого; главные действующие лица в нем – Лев Толстой и Иван Тургенев, приехавший в гости к великому писателю.
В качестве развлечения гость и хозяева Ясной Поляны отправляются поохотиться на вальдшнепов. Тургенев делает выстрел - и уверен, что удачный. Но собака не находит птицу. Между писателями вспыхивает спор: Толстой уверен, что Тургенев промахнулся, а тот сомневается в способностях собаки. Оба недовольны друг другом.
Мелкое происшествие на охоте становится для Акутагавы поводом заглянуть глубоко в души людей.
«…Толстой был человеком, не признающим за другими никакой искренности. Человеком, который во всем, что делают другие, подозревает фальшь… Пусть кто-нибудь распутничал так же, как он, он не мог простить распутство другому так, как он прощал его себе самому. Он не мог поверить даже тому, что другой способен так же чувствовать красоту летних облаков, как чувствует он сам. Он ненавидел и Жорж Санд потому, что питал сомнение в ее искренности. И когда он одно время порвал с Тургеневым... Да нет, и теперь, как и раньше, он в утверждении, что Тургенев убил вальдшнепа, подозревает ложь...»
Р. Акутагава, «Вальдшнеп».
Пустяк, нелепость приводят к раздору. Писатели мирятся, только когда дети утром все-таки находят убитого вальдшнепа: оказалось, собака не смогла его отыскать, потому что он, падая, зацепился за ветку дерева и повис на ней.
Поразительно, как в таком коротком тексте Акутагава сумел ёмко отобразить характеры обоих писателей, продемонстрировать отличное знание их биографий и творческого пути.
Но это был основной метод Акутагавы: он изучал мир вокруг себя, читал источники; отовсюду, как сор, собирал сюжеты – и перерабатывал их в нечто иное, наполненное своим видением.
Из совершенных пустяков он создавал искусство – одухотворяя их, как Творец, вдохнувший жизнь в глину.
Самый удивительный рассказ Акутагавы – он же, я думаю, и самый короткий, я приведу здесь целиком. В книге он занимает всего страницу. Как и большинство других текстов Акутагавы, с этим рассказом русских читателей познакомила замечательная переводчица Наталья Фельдман.
Как верил Бисэй
«Бисэй стоял под мостом и ждал ее.
Наверху, над ним, за высокими каменными перилами, наполовину обвитыми плющом, по временам мелькали полы белых одежд проходивших по мосту прохожих, освещенные ярким заходящим солнцем и чуть-чуть колыхающиеся на ветру... А она все не шла.
Бисэй с легким нетерпением подошел к самой воде и стал смотреть на спокойную реку, по которой не двигалась ни одна лодка.
Вдоль реки сплошной стеной рос зеленый тростник, а над тростником кое-где круглились густые купы ив. И хотя река была широкая, поверхность воды, стиснутая тростниками, казалась узкой. Лента чистой воды, золотя отражение единственного перламутрового облачка, тихо вилась среди тростников... А она все не шла.
Бисэй отошел от воды и, шагая взад и вперед по неширокой отмели, стал прислушиваться к медленно наполнявшейся сумраком тишине.
На мосту движение уже затихло. Ни звука шагов, ни стука копыт, ни дребезжанья тележек - оттуда не слышалось ничего. Шелест ветра, шорох тростника, плеск воды... потом где-то пронзительно закричала цапля. Бисэй остановился: видимо, начался прилив, вода, набегающая на илистую отмель, сверкала ближе, чем раньше... А она все не шла.
Сердито нахмурившись, Бисэй стал быстрыми шагами ходить по полутемной отмели под мостом. Тем временем вода потихоньку, шаг за шагом затопляла отмель. И его кожи коснулась прохлада тины и свежесть воды. Он поднял глаза - на мосту яркий блеск заходящего солнца уже потух, и на бледно-зеленоватом закатном небе чернел четко вырезанный силуэт каменных перил... А она все не шла.
Бисэй наконец остановился.
Вода, уже лизнув его ноги, сверкая блеском холодней, чем блеск стали, медленно разливалась под мостом. Несомненно, не прошло и часа, как безжалостный прилив зальет ему и колени, и живот, и грудь. Нет, вода уже выше и выше, и вот уже его колени скрылись под волнами реки... А она все не шла.
Бисэй с последней искрой надежды снова и снова устремлял взор к небу, на мост.
Над водой, заливавшей его по грудь, давно уже сгустилась вечерняя синева, и сквозь призрачный туман доносился печальный шелест листвы ив и густого тростника. И вдруг, задев Бисэя за нос, сверкнула белым брюшком выскочившая из воды рыбка и промелькнула над его головой. Высоко в небе зажглись пока еще редкие звезды. И даже силуэт обвитых плющом перил растаял в быстро надвигавшейся темноте... А она все не шла.
В полночь, когда лунный свет заливал тростник и ивы вдоль реки, вода и ветерок, тихонько перешептываясь, бережно понесли тело Бисэя из-под моста в море. Но дух Бисэя устремился к сердцу неба, к печальному лунному свету, может быть потому, что он был влюблен. Тайно покинув тело, он плавно поднялся в бледно светлеющее небо, совсем так же, как бесшумно поднимается от реки запах тины, свежесть воды...
А потом, через много тысяч лет, этому духу, претерпевшему бесчисленные превращения, вновь была доверена человеческая жизнь. Это и есть дух, который живет во мне, вот в таком, какой я есть. Поэтому, пусть я родился в наше время, все же я не способен ни к чему путному: и днем и ночью я живу в мечтах и только жду, что придет что-то удивительное. Совсем так, как Бисэй в сумерках под мостом ждал возлюбленную, которая никогда не придет.
Сентябрь 1919 г."
Этот текст напоминает песню. Прежде всего – темой о неразделенной любви. Характерный элемент - повторы («А она всё не шла») - подобны песенным рефренам. Но главное – в конце. После внезапной – и казалось бы, глупой и бессмысленной – смерти героя – автор возвышает голос, беря самую высокую ноту, признаваясь, что это в нем живет бессмертный дух Бисэя. И бесконечно верит в чудо - неясное, неопределенное счастье, что когда-нибудь его настигнет. В ожидании его он тоскует всю жизнь.
По-моему, это самый изумительный и самый «духоподъемный» (простите за каламбур; да и слово нелепое, хотя в данном случае точное) текст Акутагавы, равных которому в литературе – особенно среди прозы – отыскать сложно.
Обрыв
Смерть Акутагавы была такой же внезапной и нелепой, как и смерть Бисэя.
Какое-то время после университета Акутагава преподавал английский язык, потом работал в газете «Осака майнити симбун». Женился. В семье родилось трое сыновей: Ясуши Акутагава стал впоследствии известным композитором, а Хироши Акутагава - драматургом.
Но большую часть времени и мыслей Акутагавы занимало писательство, так что хорошим семьянином он так и не стал. Даже совершенные им в качестве корреспондента путешествия не принесли ничего, кроме усталости, разочарований, болезни.
24 июля 1927 Акутагава умер, приняв смертельную дозу снотворного. Перед этим он очень много и напряженно работал, не спал ночами…
В предсмертной записке, адресованной старому другу, писателю Масао Кумэ, он объяснил, что, как японец, человек не западной культуры, не считает суицид грехом, но при этом не может назвать точной причины, почему он это делает. «Смутное чувство тревоги за собственное будущее» — вот что Акутагава назвал причиной. Однако настаивал на том, что решение его выверенное, много раз обдуманное, тщательно проанализированное и подготовленное.
Он действительно много говорил и писал об этом, примеряя к себе смерть. Но ведь не каждый, кто говорит о смерти, готов пойти по этой дороге. Смерть писателя стала шоком для его близких.
«Жизнь подобна коробку спичек. Обращаться с ней серьезно – глупее глупого. Обращаться несерьезно – опасно». (Р. Акутагава, сборник эссе и афоризмов «Слова пигмея»).
С 1935 года в Японии дважды в год начинающим писателям присуждается премия имени Рюноскэ Акутагавы – за дебютные рассказы.