С утра было непривычно тихо. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь не к звукам, а к паузам между ними. В паузах теперь жило что-то своё. Как будто вместе со светом из того окна выключили и общий шум города.
Я сделал кофе, открыл штору — и ничего не изменилось: напротив чёрный прямоугольник, как вырез в картоне. Я пытался убедить себя, что днём всё выглядит иначе, но это «иначе» почему-то давило сильнее. Раньше день как будто отодвигал странное на потом, а теперь странное сидело рядом и молчало.
Первой странностью дня было зеркало в коридоре. Когда проходишь — ловишь себя боковым зрением и тут же забываешь. Но сейчас я увидел, что отражение на долю секунды отстаёт. Я остановился, махнул рукой — отражение послушно махнуло. Ещё раз — то же самое. И всё равно тоненькая задержка, как у старого экрана. Я провёл ладонью по стеклу: холодно. Пожал плечами, пошёл на кухню — и там меня ждал второй сюрприз.
На столе лежала фотография — та самая, где мы с Андреем подростками сидим на лавке, а рядом расплывчатое третье пятно. Только теперь пятно стало резче. Его уже нельзя было назвать «смугой»: на контуре проступили плечи и воротник куртки. Лица не было — едва намёк на профиль. Я не помнил, чтобы так было вчера. Сунул фото обратно в конверт, а конверт — в ящик. И всё равно чувствовал, что снимок «смотрит».
Позвонил Артём. Говорили коротко.
— Свет?
— Нет.
— Ночью?
— Было. Дверь звонила. Никого.
— Не открывай, — повторил он. — Даже если я. Особенно если я.
— Ты думаешь, «они» могут…
— Они умеют почти всё, что нужно, — сказал он тихо. — Илья, держись ближе к дню. Днём у нас преимущество.
Мы повесили. Я ходил по квартире и ловил мелочи. Часы в комнате отца вдруг начали идти быстрее — на полсекунды, но заметно. В тетради с отцовскими записями перелистнулась страница, хотя окно было закрыто, сквозняка не было. А на кухонном подоконнике на стекле внутри появился круглый след, как от ладони. Мелкая пыль прилипла по контуру. Я приложил свою ладонь — совпало. Только пальцы в отпечатке были длиннее.
Я взял влажную тряпку, стёр круг. Через час он появился снова.
К полудню позвонила Зинаида Петровна. Не в дверь — по телефону, чего за ней не водилось.
— Живой? — спросила, как будто это не форма приветствия, а проверка связи с миром.
— Пока да.
— Света нет?
— Нет.
— Значит, они вышли. — В её голосе не было паники, только констатация. — Держи воду на плите. У огня характер. Он чужое притормаживает.
— Это правда работает?
— Спросишь у бабок — скажут, что да. У инженеров — что нет. А жить-то тебе. Поставь чайник.
Я поставил. Не потому что верил, а потому что не хотелось спорить с человеком, который видел больше моих глупостей, чем я сам.
Днём из библиотеки пришло сообщение: «Долг пока числится. Мы ждём. До пяти». Без подписи. Без «здравствуйте». Я прочитал — и вдруг почувствовал злость. Если там кто-то играет со мной, то почему бы не поиграть в ответ? Надел куртку, сунул ключ в карман и уже дёрнул ручку двери, как услышал знакомое — лёгкий шорох, как будто бумага сползла со стола.
На коврике под дверью лежал конверт. Серый, как всегда. Я поднял. Внутри был листок, на котором моим почерком было написано: «Не выходи. Вернёшься позже». Я сел прямо на табурет в прихожей и долго смотрел на эти слова. Мой почерк — до смешного точный. Даже дурацкая привычка делать длинную ножку у «р». Я ничего такого не писал.
— Красиво, — сказал я вслух. — Но нет.
Я всё же вышел. На лестнице пахло пылью и варёной свёклой из чьей-то кастрюли. Соседская дверь приоткрылась, чьи-то глаза посмотрели на меня и тут же исчезли. Во дворе было светло, но свет — не тот, а плоский, зимний. До библиотеки — десять минут, если идти не глядя по сторонам. Я старался именно так и идти. Не вышло. Ноги сами свернули к тому дому. Чисто посмотреть. Из-под досок тянуло сырым, и где-то в глубине раздался короткий, сухой стук — как будто кто-то уронил шарик от подшипника на бетон.
— Илья, — услышал я за спиной.
Я обернулся. Артём стоял у песочницы, подняв воротник.
— Ты же говорил — днём безопаснее, — сказал я. — Почему шепчешь?
— Потому что я не говорил, — сказал он.
И улыбнулся — как не улыбаются живые. Узкая, нарисованная улыбка, без глаз.
Я сжал в кармане ключ. Горячий. На секунду захотелось бросить его, как раскалённое железо.
— Тебе лучше домой, — «Артём» кивнул на мой подъезд. — На сегодня хватит прогулок. Иди. А вечером мы вместе сходим куда надо.
— Куда?
— Туда. — Он мотнул головой на дом. — Я же рядом.
В этот момент в кармане завибрировал телефон. На экране — «Артём». Я поднял глаза — «Артёма» у песочницы уже не было. Только следы на снегу, и те начинались в пустоте и кончались возле качелей.
— Илья? — в трубке настоящий голос. — Ты где?
— Рядом, — сказал я. — Пытаюсь не разговаривать сам с собой.
— Не стой у дома, — попросил он. — У них хватает рук, чтобы дотянуться и днём. Встретимся вечером на углу у аптеки. Не опаздывай. И не бери с собой ключ, слышишь?
— Почему?
— Потому что ключ — приглашение.
Повесив, я понял, что ладонь сжата так, что ногти впились в кожу. Ключ жёг карман. Я вернулся домой почти бегом, как будто кто-то давил в спину. На лестнице снова было пусто, но на коврике под дверью лежал другой конверт. Я начал смеяться — нервы сдают, бывает. В письме было: «Хорошо. Оставь ключ. Мы придём сами».
Я сел на кухне, поставил второй чайник рядом с первым — пусть кипят вдвоём, если от этого кому-то легче. Радио само поймало волну, где говорили про цены на бензин, ведущий фыркал, как кот. Я почти расслабился — и тут в квартире кто-то прошёл. Я не видел, я услышал: тихий шорох, как шаг по ковру. Сначала в коридоре, потом у двери в комнату отца. Я встал, взял со стола нож (сам посмеялся над этим жестом), и пошёл следом.
В комнате было пусто. Только шторы чуть шевелились, хотя окно закрыто. На столе тетрадь лежала иначе — не ровно, а наискось, как будто кто-то её торопливо открыл и закрыл. Я положил ладонь — тёплая. На последней странице, где пусто, карандашом появилась строка: «03:03 — они внутри». Почерк не отцовский. Мой.
Я отступил. Смешно, но меня больше испугало не «они внутри», а то, что это написано моей рукой. То есть кем-то, кто умеет её копировать. Или мной — когда я отворачиваюсь.
Дальше всё пошло как в плохом кино. Звонок в дверь — снова. Я подошёл, заглянул в глазок. Никого. Но за дверью кто-то выдохнул. Не «вдохнул» — выдохнул. Тёплое, влажное. И шёпот, совсем тихий:
— Открой. Ты дома, Илья. Мы тоже. Дома нельзя держать закрытыми для своих.
Я сказал: «Нет». Просто. Без аргументов. Тишина постояла, потом отступила.
На кухне чайник вскипел до пустоты, и я только сейчас понял, что оба. Запах металла стал резким, как на заводе. Я выключил плиту, открыл окно — глоток холодного воздуха вернул мне голову. Из-за шторы виден был кусок того окна напротив — всё ещё тьма. По стеклу заскребло, как ногтем. И в этот скрежет свалился ещё один звук — смс.
«Сегодня», — было написано. От неизвестного.
Я машинально набрал ответ: «Где?» И тут же на стекле напротив вспыхнули три точки — как будто кто-то печатает. Я выругался: мозг уже настолько заигрался, что любую точку принимает за знак. Сообщение не пришло. Зато в тетради, на новой пустой странице, проявилось вдавленное — будто писали карандашом без грифеля: «После полуночи».
До полуночи было ещё долго — целый день, который я прожил, как под водой. Звонил Артёму — отвечал. Говорили о всяком, чтобы не говорить о главном. Заходила Зинаида Петровна — принесла банку солёных огурцов «на стресс». Вела себя как человек, который уже провёл кого-то через подобное и не хочет повторения.
— Если услышишь мой голос за дверью, — сказала на прощание, — спроси: «Что мы с тобой спорили в девяносто восьмом?» Кто не вспомнит — не я.
— А мы спорили?
— Всегда, — сказала она и улыбнулась, впервые за все дни. — Значит, живые.
Вечером я собрался. Куртка, телефон, фонарик-брелок, который дал тот дворовой мужик. Ключ… Я долго крутил его в пальцах и всё-таки положил в карман. Не потому что упрямый — потому что иначе было бы страшнее. В девять позвонил Артём:
— Я на углу.
— Выхожу через десять.
— Без героизма, слышишь? Мы просто посмотрим. Если что — отходим.
Я кивнул в пустую комнату. Отключил свет, закрыл дверь на все замки и прислушался: в темноте дома, где раньше был свет, что-то зашевелилось. Не громко — как птица крылом задевает траву. Я сказал себе: «Дыши», и спустился вниз.
На площадке между этажами зеркало снова задержало моё отражение на полу долю секунды — и всё же отпустило. Во дворе пахло железом и сыростью. У аптеки действительно стоял Артём — настоящий, живой, замёрзший, с руками в карманах.
— Готов? — спросил он.
— Нет, — сказал я. — Но пойдём.
Мы двинулись к дому напротив. За досками что-то тихо постукивало, будто перебирали костяшки домино. Я вложил ладонь в карман, нащупал ключ — он был ледяной, как будто лежал в снегу. Артём посмотрел на меня и кивнул. И тогда, ещё до полуночи, случилось то, чего не было никогда: доски сами собой чуть разошлись. Зазор стал шире, и из темноты на нас дохнуло не ветром — временем.
— Сейчас мы не открываем, — шепнул Артём. — Просто слушаем.
И тьма ответила. Мои же интонации, мой же голос, но изнутри, откуда его не могло быть:
— Илья, не тяни. Ты ведь уже здесь.
Я вытянул из кармана ключ. Он блеснул, как рыбья чешуя в луже. На секунду мне показалось, что вся история — только про это действие. Вставить. Повернуть. Либо вернуть назад.
Ровно в этот момент, как назло, в кармане дрогнул телефон — сообщение от неизвестного: «Долг закрыт». И я понял: ждать больше не получится.
— После полуночи, — сказал я.
— После, — согласился Артём.
Мы отошли на шаг, как будто отдавая дому его право. Я вновь услышал, как в глубине упал невидимый шарик подшипника. И понял, что следующая ночь будет решающей — и для света, и для меня.
Продолжение:
Если вам понравился рассказ, ставьте лайк и комментируйте!