Окончание воспоминаний подполковника Ивана Ивановича Дроздова
Батарея наша (здесь легкая батарея Кавказской артиллерийской гренадерской бригады), как я уже и говорил, остановилась на позиции (первый штурм Карса 1855 года). Прицел нами взят был чрезвычайно удачно, ибо вслед за выстрелами раздался громовой удар в турецком редуте; и видно было, как взлетели на воздух какие-то предметы.
С этого мгновения начался артиллерийский бой. Сначала неприятельские ядра и бомбы перелетали через нас; но затем турки пристрелялись и начали преусердно вырывать из строя орудийную прислугу.
Положение артиллеристов во время боя на позиции крайне неприятно. Стоишь и изображаешь из себя "живую мишень". Все одушевление исчезает, ежеминутно ожидая участи соседей-солдат, падающих то с оторванной головой, то с оторванной ногой или рукой, или с вырванным животом, как, например, у орудийного фейерверкера Сапова, у которого ядром в то время, когда я с ним разговаривал, вырвало живот, и содержимым желудка и кишок обдало меня с головы до ног.
Мне в первый раз пришлось умываться и обмываться не водой, а песком. Бой продолжался с 7 утра до часа дня, до тех пор, пока адъютант главнокомандующего, капитан Клавдий Алексеевич Ермолов, не прибыл с приказанием "отступать".
Отступление наше совершено было и в порядке, и с трофеями: мы вывезли из Чахмахских укреплений 13 полевых орудий на лошадях, присланных из кавалерии Бакланова, и 5 турецких батальонных знамени.
По диспозиции, для штурма Карса, назначено было 4 колонны. Главная и самая сильная, под начальством ген.-лейтенанта Ковалевского, должна была штурмовать Шорах; другая, слабая, под начальством ген.-лейтенанта Базина, предназначалась на Чахмак.
Из всех военных наступлений можно признать несомненную пользу обходных колонн; что же касается демонстративных, то еще Суворов сказал, что "демонстрация забава для детей и австрийских генералов". К 10 часам утра бой на Шорахе прекратился. Один из участников штурма Шорахских высот 17-го сентября, майор Невтонов, бывший в то время юнкером Грузинского гренадерского полка, рассказывал мне следующее.
Отряд наш, под начальством ген.-лейтенанта Ковалевского выступил из лагеря ночью. Шорах недалеко от места расположения главных сил блокадного корпуса. Ночь была светлая, а потому скрытное движение колонны нашей можно было произвести не прямо, а балками и оврагами. Колонновожатый сбился с дороги, и мы начали плутать направо и налево, сами не зная, куда идем.
Батальоны Кавказских полков, знакомые с ночными движениям, сохраняли тишину; что же касается батальонов 13-й и 18-й дивизий, то в них и болтали, и курили, и даже один солдат по неосторожности выстрелил. Мы, кавказцы, хорошо понимали, что вся эта сумятица к добру не приведет. Наконец, после долгих блужданий, мы поднялись на гору, и к крайнему нашему неудовольствию, вместо фланговых укреплений, мы вышли на пункт самого сильного обстрела центральных батарей.
Было еще темно, когда турки, уже заметив наше наступление, открыли по нам сильнейший огонь. Мы наступали тремя линиями, с очень большими промежутками между ними. Невзирая на страшный артиллерийский огонь, первая линия осыпаемая градом ядер, картечных гранат, а затем и картечью, смело двигалась вперед.
Охотники, а затем и батальоны первой линии, значительно убавленные в составе своем, все-таки ворвались в укрепления. Внутри укреплений бой начался самый ожесточенный, и на каждого из наших солдат приходилось не менее трех-четырех турок. Разбросавшись командами в 10, 20 и 30 человек, мы прижались к внутренней стороне бруствера и отбивались штыками от сильно наседавших на нас турок, к которым прибывали свежие силы; а наших резервов нет, как нет.
Патроны мы все израсходовали. Приказывал нам инстинкт самосохранения, ибо начальство было все перебито. Генерал Ковалевский, в самом начале штурма был смертельно ранен. Фланги укреплений находились в руках турок, а потому подходившие резервы встречались страшным орудийным огнем.
По странному стечению обстоятельств, или, что вернее, по странному распоряжению главнокомандующего, - резервы подходили к нам по-батальонно, со значительными промежутками времени. Пока батальон успевал ворваться в центр к нам, он терял одну треть людей на марше и вступал в дело в сильно уменьшенном составе людей.
Невзирая на малочисленность резервов, при всяком появлении их, турки пятились назад.
Мы дрались, ругали Муравьева; но мужество наше не падало, и ежели бы нам прислали резерв сразу в 6 или 7 батальонов, то турки были бы смяты. Много было подвигов единичной храбрости и нижних чинов, и офицеров; но что же значили эти подвиги для несомненно проигранного сражения?
Мы чуть не целой турецкой армии противопоставляли лишь один батальон. "Что же это Муравьев, на убой что ли посылает нас? громко кричали солдаты. Эдак ведь и он сам, пожалуй, попадет к туркам на шашлык. Срамота, братцы, да и только".
Бойня эта, по непонятным соображениям главнокомандующего, длилась с 5 до 10 часов утра. Внутренность укреплений и наружная площадь были сплошь покрыты телами наших раненых и убитых солдат и офицеров. В 10 часов приказано "отступать". Спрашивается, для чего же мы наступали, да еще в таком странном порядке?!
Такова суть дела, и приписать его лишь одной сметливости и талантам генерала Bилльямca, руководившего действиями турецких войск при обороне Карса, было бы крайне несправедливо. Вина этого несчастного штурма всецело падает на Муравьева.
Проклятий на долю Муравьева и у нас посыпалось немало; но приказано отступать, следовательно - будем отступать. Батарея стояла еще на позиции, когда из-за редута Вели-паша-Табия начали показываться стройные колонны турецких батальонов. Батальон рассыпал стрелков в цепь, и турки начали наступление.
Батальоны наши, до сих пор скрытые от артиллерийского огня во рвах, поднялись и выстроились навстречу туркам. Подпустив турок на близкое расстояние, наши пошли против них. Была тут и стрельба, и рукопашный бой; но отступать все-таки надо было.
Батарея наша, за неимением ни одного снаряда ни в ящиках, ни в передках (ибо под конец мы стреляли даже светящими ядрами), отступила ранее пехоты. Грустно было отступать побеждёнными, имея в руках пять неприятельских знамен и 18 орудий; но все-таки же отступили.
Батарея вышла из огня; но впечатление шестичасового упорного артиллерийского боя было так сильно, что не верилось прекращению его и тому, что мы остались целы и невредимы в этой бесполезной бойне. Но удовольствие, которое, по крайней мере, я испытывал, выйдя из сферы огня, продолжалось недолго.
В третьем взводе Мамацева не оказалось запасного лафета, а потому меня, как младшего, в сопровождении сотни казаков, послали отыскивать таковой. Пришлось снова попасть под неприятельские выстрелы. Пехота отступила уже. Отступала кавалерия, и что меня очень удивило, из четырех полков кавалерии шел лишь один казачий полк, лениво перестреливаясь с увязавшимся за ним турецким батальоном; но вскоре, в глубокой балке, мимо которой происходило отступление казаков, я увидел скрытую массу кавалерии, очевидно поставленной в засаду.
Я с сотнею был в полуверсте от действующих лиц. Турецкий батальон, продолжая настойчиво преследовать казаков, миновал место засады. В это мгновение полк за полком вылетели из засады в тыл туркам, и от батальона не осталось буквально ни одного человека.
Оставив турка лишь воспоминание об изрубленном батальоне, Бакланов начал быстро отступать. Вскоре кавалерия, спустившись с высоты, скрылась, и я с моею сотнею остался один, продолжая разыскивать лафет, который, наконец, к общему удовольствию, показался вдали. Поскакав по направленно к нему и обругав ездовых за то, что они отбились от батареи, я направился к спуску, до которого мне версты три пришлось ехать шагом, ибо на лафете сидело два пехотных солдата, тяжело раненых.
Таким образом я смело могу сказать, что после штурма Чахмахских высот я отступил последним.
Мы прибыли на позицию Меликёй часам к 5 пополудни. Последствия этого штурма были весьма печальны. Потеря наша простиралась до 8 тысяч раненых и убитых, что составляло четвертую часть блокадного корпуса. Муравьев упал духом. Войска ругали его нещадно. Впрочем, блокада продолжалась.
Сомнение Муравьева в том, что Закавказье остаётся в наших руках, было так сильно, что послано было в Тифлис секретное распоряжение всем присутственным местам быть готовым к переезду за Кавказский хребет, о чем, вспоминая эту печальную кампанию 1855 года, мне говорил свиты его величества генерал князь Давид Александрович Чавчавадзе.
Отряд наш отправился на прежнюю свою позицию Омер-Ага, прибыв на которую, мы занялись постройкой землянок и бараков на зиму. Препровождение времени было прескучное: днем офицеры ездили охотиться на чёрно-бурых лисиц, зайцев, диких коз и горных курочек. Вечером пулька в преферанс и неизбежная рюмка водки под припев: "Ехал чижик в лодочке в адмиральском чине". Многие напрактиковались до того, что пили и по десятой, под припев: "Едет адмиральша в ялике и пальчиком кивает плавно: Не выпить ли нам по десятой? Славно".
В конце сентября, по повелению главнокомандующего, юнкера нашего отряда, представленные в офицеры, потребованы были в главный отряд на экзамен к его высокопревосходительству. После пятидневного путешествия юнкера, а в том числе и я, прибыли ночью в стан Владикарс.
На следующей день, в 5 часов утра я явился к командиру гренадерской артиллерийской бригады, полковнику Десажэ, и так как он спал еще, то пакеты, бывшие у меня от батарейного командира, я передал в бригадном штабе старшему писарю под расписку и отправился к ставке главнокомандующего, куда уже собрались спутники мои юнкера.
Было холодно, а потому, чтобы хоть немного погреться, мы наудачу вошли в один из бараков. Эго была кухня главнокомандующего. Повар оказался весьма любезный джентльмен в белом переднике и колпаке и на просьбу нашу, "дозволить обогреться", изъявил милостивое согласие.
В 9 часов на кухню вошел адъютант, громко называя мою фамилию. "Идите поскорее к начальнику артиллерии". Выбежав из кухни, я увидел начальника артиллерии (он же и корпусный командир) генерал-лейтенанта Брюммера, прохаживающегося около своего барака. Подойдя к нему и проговорив обычную фразу являющихся, я с любопытством ожидал, зачем я ему понадобился.
"Вы представлены в офицеры полевой артиллерии?". Точно так, ваше превосходительство. "Вы уже сдали часть экзаменов в Александрополе?". Да, ваше превосходительство. "Вас сюда потребовали на экзамен; но вам этого экзамена держать не нужно". Слушаю, ваше превосходительство.
Генерал повернулся и ушел к себе в барак, а я присоединился к группе юнкеров, вышедших из кухни. Вскоре из барака главнокомандующего вышел адъютант, который приказал нам "построиться в шеренгу", сделал перекличку по списку и, подведя к бараку главнокомандующего и выровняв нас, стал на правом фланге.
Минут через 10 вышел из барака сам главнокомандующий, плотный и довольно высокого роста мужчина, сутуловатый и с нахмуренными бровями.
Покуривая сигару, он обошел фланг и затем, возвратившись в барак, приказал "вести нас в штабную столовую", куда нас и повел тот же адъютант. Придя в столовую, поручик Корсаков усадил нас по шести человек по обеим сторонам обеденного стола и приступили к экзамену.
Экзамен того времени для производства в офицеры ограничивался программой уездного училища. Я сидел рядом с поручиком Корсаковым.
Помня приказание начальника артиллерии, я доложил поручику, что "мне экзамена не полагается и что мне об этом приказал доложить экзаменатору начальник артиллерии". - А я вас все-таки буду экзаменовать.
Экзамен начался. В половине экзамена в барак вошел генерал Брюммер. "А где здесь юнкер Дроздов?" Здесь, - отвечал я. "Ему не следует экзаменоваться", сказал Бриммер, обращаясь к поручику Корсакову. "Я исполняю волю главнокомандующего". - А, ну, это другое дело. И произнеся эти слова, генерал вышел вон из барака.
Как ни обидно было самолюбию моему экзаменоваться у офицера, познания которого были ежели не меньше, то во всяком случай не больше моих, но я отвечал ему на его вопросы о главных реках и городах России и писал под диктовку стихотворение "Воздушный корабль".
Наконец экзамен окончился, и юнкеров по очереди стали требовать в барак главнокомандующего. И вот, наконец, он, - тот настоящий экзамен, который Муравьев лично производил. Только к 7 часов вечера очередь дошла до меня. Я пошёл к бараку главнокомандующего. У дверей барака на открытом воздухе стоял дежурный штаб-офицер, полковник Корсаков в куртке и башлыке.
Я поклонился полковнику и вошел в переднюю, узенькую комнату с дверью направо. Отворив дверь, я вошел в барак. Посреди комнаты стоял пюпитр; за пюпитром кресло, на котором сидел главнокомандующий в больших круглых серебряных очках, углубившийся в рассматривание какой-то толстой книги. За креслом стоял экзаменатор мой, адъютант, поручик Корсаков.
Войдя в комнату, я, было хотел продолжать идти до пюпитра, но был остановлен мимикой поручика Корсакова, который, низко поклонившись, знаками показал мне сделать тоже.
Я поклонился в пояс, выпрямился и ожидал дальнейших распоряжений. Корсаков мимикой же пригласил меня идти. Медленно ступая по полу, я дошел до половины и по данному знаку остановился и снова сделал поясной поклон. Затем, по знаку же Корсакова, я продолжал движение до пюпитра и сделал третей поклон. В это время Муравьев, подняв очки на лоб и откинувшись на спинку кресла, устремил на меня строго вопросительный взгляд.
Поручик Корсаков губами показал мне знак говорить. "Резервной батареи Кавказской гренадерской артиллерийской бригады юнкер Дроздов", - отчеканил я резко и с некоторым ожесточением, ибо церемония поклонов меня сильно возмутил.
- А! Лентяй, тупоумец, выгнанный вон из училища. Куда же даваться, как не в военную службу? Она, матушка родимая, всякую сволочь приютит и накормит.
- Я, ваше высокопревосходительство, не выгнан из училища, а окончил курс с правом на чин 12-го класса и, поступив в военную службу, не искал в ней приюта.
- Мальчишка. Да знаешь ли ты, с кем говоришь?
- Знаю, ваше высокопревосходительство, - отвечал я со слезами на глазах.
Такое грубое приветствием меня крепко обидело. Муравьев, должно быть, сообразив, что он беспричинно нанес мне оскорбление, уже смягченным тоном спросил меня:
- Где ты учился?
- В Лазаревском институте восточных языков и окончил курс с правом на чин 12-го класса.
- Вот как. Что же, знаешь ты персидский язык?
- Могу читать и писать.
- Продекламируй мне что-нибудь из Саади.
Я продекламирован несколько стихов.
- Конечно и арабский язык знаешь?
- Знаю.
- Коран читал?
- Читал.
- Покажи, как ты пишешь. При этом он оторвал клочок бумаги и дал мне с его карандашом. Я написал несколько персидских фраз и подал бумагу главнокомандующему.
- И почерк хорош. Тебе следовало бы поступить на службу в иностранное отделение штаба.
- Я предпочитаю строй.
- Что ты делал на Чахмахе?
- Командовал взводом орудий.
- Страшно было?
- Да, страшно.
- За ящик не прятался?
- Нет, не прятался.
- Кто твой отец?
Я сказал.
Наконец, экзамен кончился. Муравьев надел очки и, нагнувшись над пюпитром, снова занялся просматриванием толстой книги. Я, было хотел повернуться кругом, с тем, чтобы выйти вон из комнаты; но поручик Корсаков, заметив это, начал пятиться назад, показывая, что и я должен также "пятиться" до двери. После троекратных поклонов, пятясь назад, я спиною отворил дверь и вышел вон.
Вероятно, за мой резкий ответ его высокопревосходительство вычеркнул меня из наградного списка, и за штурм Карса я, наравне с нижними чинами, был награжден лишь рублём. Этим я заканчиваю свои юношеские воспоминания.
Другие публикации:
- Предстоящий бой с дерзким врагом одушевлял храбрый гарнизон (Воспоминания подполковника И. И. Дроздова)
- Как гром грянули слухи о назначении наместником на Кавказ Муравьева (Воспоминания подполковника И. И. Дроздова)
- Возвратившийся офицер передал приказание вступать в Тифлис (Воспоминания подполковника И. И. Дроздова)