Продолжение воспоминаний подполковника Ивана Ивановича Дроздова
В начале июня 1855 года наша батарея (здесь легкая батарея Кавказской артиллерийской гренадерской бригады) выступила в Манглис, где собрана была вся резервная дивизия Кавказской армии под начальством генерал-лейтенанта Базина (Иван Алексеевич), и откуда нас направили в Александрополь, представлявший из себя картину шумного военного города.
По улицам сновали офицеры и солдаты полков Кавказской армии и 18-й и 13-й дивизий, прибывших из России. Лавки и гостиницы были постоянно битком набиты посетителями. Для развлечения приезжих офицеров явился и цирк, и в нем прехорошенькая и грациозная наездница Anastasie, ради прелестных глазок которой шампанское лилось рекой.
В гостиницах и лавках торговцы обдирали посетителей немилосердно. Цены на все предметы были удвоенные, утроенные и даже учетверенные.
Стоянка в Александрополе разнообразилась то гулом орудийных выстрелов из Карса, то известиями с театра войны о рекогносцировках и удачных поисках маленьких наших отрядов в неприятельские стороны, причем отряд Ковалевского разбил небольшой отряд Али-паши. В этой стычке особенно отличился командир казачьей сотни есаул Сердюков, взявший собственноручно в плен пашу.
Сообщение Александрополя с корпусом, находившимся под Карсом на протяжении 70 верст, было ежедневное. В одно из таких сообщений я имел случай познакомиться с зятем Муравьева, полковником Корсаковым, и капитаном генерального штаба Прохоровым. При расположении колонны на ночлег, невдалеке от моей палатки под арбою, расположились ночевать штаб-офицер в адъютантской форме и обер-офицер генерального штаба.
Небо заволоклось тучами, начал накрапывать дождь, в скором времени обратившийся в ливень. Я, недолго думая, подошел к Корсакову и Прохорову и попросил их поместиться у меня в палатке. Просьба моя, разумеется, была исполнена весьма охотно, и мы не расставались до обмена колонн. С Корсаковым я встретился еще раз после штурма Карса у ставки главнокомандующего, а Прохорову, вскоре, на рекогносцировке укреплений Карса, оторвало голову турецким ядром.
На пути, колонне приходилось проходить по местам, ознаменованными славными победами в сражениях Башкадыкларском и Курюкдаринском, где на каждого нашего воина приходилось по пяти и более турецких солдат. Поля сражений были густо усеяны могилами, беспорядочно сложенными из камней, на поверхности земли; из под этих груд камня высовывались скелеты то рук, то ног, то голов.
В юном воображении моем рисовались картины сражений, происходивших на этих славных полях. Знамена развевались, кавалерия скакала в атаки, пехота разрывала густые колонны турок, гул пушечных выстрелов, крики алла и русское победное ура! - оглашали пространство на далекое-далекое расстояние. Эффектно.
А тут, груды камня, между которыми видны скелеты.
По представлению командира батареи и по желанию моему быть произведенным в офицеры полевой артиллерии, назначена была комиссия из артиллерийских офицеров, под председательством командира летучего парка, капитана Хабалова, для предварительного мне экзамена из артиллерийских наук.
По выдержании экзамена в этих комиссиях, в то время юнкера, отсылались на казенный счёт в Петербург для окончательного экзамена в ученом комитете. Я уже сдал этой комиссии экзамены из военной истории, артиллерии и полевой фортификации; оставалась математика, когда последовало распоряжение "батарее выступить из Александрополя в местность Омер-Ага", где был расположен летучий отряд генерал-лейтенанта Базина.
- Ну, вот и отлично, Иван Иванович, - сказал мне батарейный командир: вы можете быть произведены офицером в артиллерию за отличие в делах против турок, чему в продолжение этой войны было несколько примеров, а потому советую вам экзамена не продолжать. К чему вам одному сидеть в Александрополе?
2-го сентября второй дивизион нашей батареи выступил из Александрополя. Третьим взводом командовал подпоручик Михаил Иванович Мамацев, а четвертым я, за болезнью поручика Соболева, нечаянно упавшего в пустую яму для обжигания кирпичей и сломавшего себе ребра.
Я забыл сказать, что первый дивизион нашей батареи, под начальством штабс-капитана Булычёва и двух взводных офицеров, подпоручика Алехина и прапорщика Кильдюшевского, из Манглиса командирован был в состав Ахалцихского отряда.
5-го мы прибыли в отряд генерала Базина. Отряд этот состоял из Грузинского резервного батальона, двух батальонов Белостокского пехотного полка, Донского казачьего полка и дивизиона легкой батареи 13-й артиллерийской бригады.
8-го ночью, отряд выступил неизвестно куда, т. е., по крайней мере, никто из нас не знал о цели выступления.
Мы шли форсированным маршем и останавливались только для варки пищи в глубоких ущельях. Только на третий день, когда мы поднялись на весьма высокую гору, и вдали обрисовались высоты, увенчанный укреплениями, мы узнали, что идем к Карсу. 11-го, в 12 час. дня, мы прибыли на позицию Меликёй, где был расположен кавалерийский отряд генерал-майора Бакланова (Яков Петрович), находившийся в общей системе отрядов, блокировавших Карс.
Наш отряд и Бакланова, соединившись, составили силу довольно грозную, под начальством Базина. В составе этого отряда находились 3 батальона пехоты, не менее 2400 штыков, Тверской драгунский полк, два Донских казачьих полка, один сводный линейный казачий полк, Донская лёгкая батарея и сводная легкая батарея.
Невзирая на страшную усталость оть трудного горного похода и трех бессонных ночей, мы, вооружившись подзорными трубками и биноклями, стали рассматривать укрепления большого и малого Карадагов, находившихся верстах в семи от нашей позиции, и так как склоны высот, на которых расположены неприятельские укрепления, были обращены в нашу сторону, то в бинокли можно было отлично рассматривать профили укреплений и турецкие лагеря гарнизонов этих укреплений.
Прибытие нашего отряда видимо заинтересовало турок, судя по беготне их в у креплениях брустверов. Но так как всему бывает конец, то и нам надоело смотреть на турок; да, кстати, уже были разбиты палатки, приготовлены постели и самовары, а потому, слегка закусив и напившись чаю, мы залегли спать.
16-го сентября, в 8 час. вечера, мы по обыкновению собрались ужинать в палатке батарейного командира. Помню как сейчас, подано было любимое наше блюдо, вареный картофель в мундирах и сливочное масло к нему. Разговоры, как и во всякой военной кампании, были на темы преимущественно военные.
Но вот внезапно явился к нам в палатку адъютант генерала Базина, передавший командиру батареи приказание "пожаловать к начальнику отряда".
Не придавая особенного значения такому приглашению, мы продолжали ужинать, а Баумгартен отправился к генералу. Не прошло и получаса, как возвратившийся Алексей Егорович объявил, что "на утро в 5 час. назначен штурм Карса" и, по диспозиции главнокомандующего, "нашему отряду предназначено штурмовать и взять укрепление Чахмахской высоты".
Ежели едешь или идешь куда-нибудь, то нужно знать путь к намеченной цели, и очевидно генерал Бакланов был хорошо знаком с этим правилом; ибо он, несколько раз по ночам, в сопровождении армянина-проводника, выбежавшего из Карса, подползал к укреплениям на Чахмахской, Шорахской и Карадагских высотах, и расположение укреплений этих и подходов к ним ему были известны так же хорошо, как углы его палатки.
Хорошо было бы поступать так и другим, чтобы не бить лбом в стены.
Выступление отряда с позиции Меликёй назначено было в 11 час. ночи. Отряд начал готовиться к предстоящему смертному бою. Солдатики умывались, надевали чистое белье и портянки. Приказания все передавались шёпотом; фельдфебеля делали перекличку и расчёты ротам.
Передав распоряжение командира батареи моему взводу, т. е. приказав амуничить лошадей, осмотрев зарядные ящики и передки и проследив за исполнением этого приказания, я пошел бродить по лагерю. Оставался еще час до выступления.
Военные, несомненно, должны свыкнуться с мыслью о смерти; но, как хотите, умирать, да еще в 18 лет, не хочется. Как бы ни была тяжела жизнь, но, готовясь быть убитым, находишь ее прекрасною. Такие мысли, резко обозначались на лицах и солдат, и офицеров. Офицеры вели речь обычную, стараясь скрыть, что происходило у каждого в душе; солдаты же были проще, и душевная тревога каждого из них успокаивались молитвами, которые они шептали про себя.
Я зашел в палатку батарейного командира и застал его надевающим чистое белье. В палатке же, вытянувшись в струнку, стоял батарейный фельдфебель, рябой усач, Ерохин, внимательно выслушивавший последние распоряжения батарейного командира.
- А вы надели чистое белье?
- Я, Алексей Егорович, как бы предчувствуя штурм, только сегодня менял белье.
- Ну, то-то. Штурм великое дело, и к нему надо приготовляться так же, как и к причастию.
Слова батарейного командира, в виду того душевного состояния, в котором я находился, подействовали на меня крайне неприятно. Зачем готовиться к смерти и говорить о ней, когда и без того каждый занят мыслью о том, убьют или искалечат его завтра?
Я вышел вон из палатки и пошел к себе. Здесь я застал сцену совершенно противоположную. Сожитель мой, подпоручик Мамацев занят был учетом колотого сахара, который он всыпал в жестянку, рекомендуя вестовому своему Мальчевскому, плуту и лакомке, не заглядывать в эту жестянку, во избежание немедленной расправы.
Сцена эта как будто успокоила меня, а затем раздавшийся вблизи палатки возглас командира Грузинского резервного батальона, полковника Травина, во все горло произнёсшего, должно быть, адъютанту: "Передайте ротным командирам по секрету, что отряд выступает в 11 час. ночи на штурм Карса", окончательно развеселил меня.
В 11 часов отряд был готов и выступил с позиции. Нам надо было обойти большой и малый Карадаги с правой стороны и, вступив в лощину между Шорахскими и Чахмахскими высотами, подняться на последнюю из них и взять укрепления Чахмаха.
Уверенность, что Карс будет взят, была так сильна, что мы, например, взяв необходимое для солдат и для себя на обед, не забыли захватить с собой спирта для солдат и шампанского для офицеров. Ночь была светлая, морозная, хотя и не было снега.
Сохраняя возможную тишину при движении такой массы коней и людей, да вдобавок еще и 16-ти орудий, которые, наткнувшись на камень по дороге, нет- нет, да и звякнут или громыхнут, мы спустились в глубокий овраг, чтобы ждать условленного сигнала из главного отряда "для единовременного наступления колонн на штурм".
Условленным сигналом должны были быть три ракеты. В овраге этом мы стояли часа два. Не трудно предположить, о чем думал каждый из нас в продолжение этой двухчасовой стоянки.
По рядам пехоты, поднявшейся на ноги, пробежал шёпот. Это вызывали охотников. Время тянулось томительно долго. "Когда же, наконец, покажутся эти сигнальные ракеты, как знак смертного приговора, подписанного для многих и многих этими огненными линиями? Когда, наконец, покажется оно, это таинственное и страшное оно, которое безжалостно уничтожит во мне то, что есть во мне человеческого, и оставит лишь нечто гадкое, годное в пищу шакалам, червям, да воронам?".
Взоры всех невольно устремлялись к небу; и вот, наконец, взвилась первая ракета. Войска встали.
Затем вторая и, наконец, третья, после которой по команде, произнесенной вполголоса: "С Богом-марш!", - мы начали подниматься из оврага. Еще было темно, когда отряд наш втянулся в лощину между Чахмахом и Шорахом. Тишина была изумительная. Но вот на гребне Шорахской высоты, который обрисовывался справа, блеснула молния, и затем раздался гул пушечного выстрела. К нему вскоре присоединились другие, и вершина горы как бы загорелась сплошными огнями направо и налево от центрального выстрела.
Мы в это время подошли только к подъёму на Чахмах. Круто повернув правым плечом и выслав вперед охотников, отряд наш начал подниматься на гору. Подъем был длинный, крутой и каменистый, ибо шли мы но по дороге. Едва начал брезжиться свет, как мы поднялись на площадь Чахмахской высоты.
Рассвело. Впереди видны длинные очертания цепных укреплений, видны даже часовые, прохаживающееся взад и вперед за брустверами. Светло уже совсем. Отряд наш должен быть виден, как на ладони; но турки все молчат. Остается не более ста саженей.
Но вот, наконец, грянул залп турецких орудий, осыпавших нас картечью. Охотники, а вслед за ними и пехота, крикнув "ура!", бросились бегом на фланг укрепления. Не прошло несколько минут, как пехота, ворвавшаяся в укрепление, скрылась от нас.
Вот мчится адъютант начальника отряда и, подскакав к батарейному командиру, требует как можно скорее батарею вперед. "Прислуга, на орудия садись! Справа в одно орудие! Ящики за орудие! В карьер марш-марш!". И не прошло мгновения, как мы влетели в ворота укрепления. Нам открылась такая картина: с левой стороны у нас оказался большой турецкий лагерь; впереди бежала толпа турок, одетых, полуодетых и в одном белье.
Орудия наши были заряжены картечью.
Развернув фронт батареи на всем скаку, мы снялись с передков и сделали залп из восьми орудий в спины бегущим туркам. Толпа ошалевших турок, не оборачиваясь назад, продолжала бежать, оставляя за собою груды человеческих тел. Пока мы снова зарядили орудия, турки успели отбежать шагов 200. С посаженною прислугою на орудтях мы поскакали догонять их.
Тела раненых и убитых турок мешали лошадям; но и они, как видно проникнутие общим одушевлением, скакали, не разбирая, по чему они скачут, по земле или по человеческим телам. И я помню, что колесом одного из моих орудий раздавило грудь молодому человеку в офицерском сюртуке, блондину лет 25 не более, должно быть англичанину.
Он лежал навзничь, и не забыть мне того умоляющего взора, который он бросил на меня.
Но не время было предаваться чувствительности. Догнав турок, мы сделали опять залп картечью, и снова те же груды тел. Картина боя была весьма оживленная. Пехота наша кричит ура! адъютанты и ординарцы со знаменами, отбитыми у турок, мчатся мимо нас к резервам, чтобы передать эти славные трофеи на сохранение.
Охотники наши были уже под стенами редута, когда последовало распоряжение начальника отряда вернуться назад. И до сих пор я не умею объяснить себе, почему турки из редута Велипаша-Табия не преследовали огнем наших охотников.