Продолжение воспоминаний подполковника Ивана Ивановича Дроздова
Семейство князя Голицына (Владимир Сергеевич) два летних месяца проводило обыкновенно на жительства в посаде Троице-Сергиевой Лавры, куда и меня нередко брали. Все меня интересовало в этом гнезде русской славы и величии гробница преподобного Сергия, к мощам которого я благоговейно прикладывался: и гробница Бориса Годунова с его семейством; и башня, с которой юный царь Петр стрелял уток; и монастырские стены, в которых еще были заметны следы польских ядер.
Был я и в окрестностях Троицкой Лавры, а именно, в Вифании, некогда двора митрополита Платона, и в скиту. Скит в его время отличался замечательным подбором монахов.
Все они были очень большого роста, худые, бледные, с длинными седыми бородами. В ограде скита находилась маленькая деревянная церковь, сколоченная из обтесанных бревен без гвоздей. Церковная утварь вся была деревянная. Облачения священно-иеромонахов ситцевые.
Близ этой церкви, под деревянным навесом, находилась могила, вырытая в то время, не глубже аршина, собственноручно для себя митрополитом Филаретом, приезжавшим для этой цели летом на несколько дней из Москвы.
Под землей находились обширные коридоры и церковь, в которой отправлялось богослужение. Для притока наружного воздуха в подземную церковь и коридоры были проведены трубы к поверхности земли. Пение монахов во время богослужения в этих катакомбах, исходившее из-под земли, производило впечатление потрясающее.
В 1854 году я окончили курс (здесь в Лазаревском институте восточных языков) с правом на чин 12-го класса. Князь Голицын, через графиню Шуазель и графиню Нессельроде (Елена Карловна), хлопотал об определении меня "чиновником особых поручений" в Тифлисе, при князе Воронцове, или и Москве, при графе Закревском.
И тот, и другой не отказались принять меня, но не иначе, как "сверхштатным чиновником", без содержания. Ни отец, ни князь Голицын не в состоянии были давать мне 3-4 тысячи в год, чтобы я мог жить в среде блестящей и богатой молодежи, составлявшей свиту и князя Воронцова, и графа Закревского, безобидно для меня; а потому решено было определить меня в артиллерию.
В это время, кстати, прибыл в Москву сын князя Голицына, адъютант князя Воронцова, князь Александр, ехавший в Петербург с ходатайством от князя Воронцова "о выкупе княгинь Чавчавадзе и Орбелиани, находившихся в плену у Шамиля".
Снабженный рекомендательным письмом Владимира Сергеевича к графу Сумарокову, командиру в то время гвардейского пехотного корпуса, я, по прибытии в Петербург, явился к нему и передал письмо князя. За ответом приказано мне было явиться через два дня, по истечении которых граф мне объявил, чтоб я в 12 часов следующего дня явился к начальнику штаба генерал-фельдцейхмейстера, генерал-адъютанту Александру Павловичу Безаку.
В назначенный час принят был я в кабинете начальника штаба. Генерал, взглянув на меня, улыбнулся и сказал:
- Так это вот вы намереваетесь отправиться бить турок?
- Точно так, ваше превосходительство.
- Да ведь вы совершенный ребенок. Где же вам выдержать тяжесть военно-походной боевой жизни? С вашим аттестатом вы можете пристроиться гораздо удобнее. Да, и я убежден, что никакой медик не даст вам необходимого для поступления на службу медицинского свидетельства. Наконец, поезжайте туда, по крайней мере, хоть офицером. По истечении трех месяцев с правом по образованию вы можете быть произведены в артиллерию, конечно, сдав предварительно экзамен из наук военных, которых вы, без сомнения, не знаете.
- Для того чтобы сдать экзамен, я должен жить и готовиться в Петербурге, а у меня нет средств на это.
- Если остановка за этим, я вас прикомандирую к образцовой батарее и поручу адъютанту моему, капитану Яновскому, с тем, чтобы сдать экзамен в ученом комитете.
Раскланявшись с добрым и приветливым генералом, я вышел от него прямо в залы штаба, находившиеся рядом с кабинетом начальника штаба. Капитан Яновский объявил мне, что при "прошении об определении меня вольноопределяющимся в легкую батарею Кавказской артиллерийской гренадерской бригады", я должен представить мой учебный аттестат, медицинское свидетельство и подписку о непринадлежности к масонской ложе и другим тайным обществам.
В этот же день я получил свидетельство от лейб-медика Блюма и требуемые документы, представил начальнику штаба, а на следующий день уже был зачислен в резервную легкую батарею, расположенную в станице Ессентукской, на Кавказе. Молодой князь Голицын еще не окончил дела о выкупе пленниц, а потому пришлось мне прожить несколько дней в Петербурге.
Мы жили в Hotêl des Princes на Большой Морской, и однажды утром я имел счастье встретить императора Николая Павловича. Он был одет в серую солдатскую шинель и каску. Бледный, задумчивый и неотразимо-прекрасный и величественный Император один без свиты медленно шел по тротуару.
В ожидании отъезда, я осматривал достопримечательности Петербурга, был в соборах Петропавловском, Казанском и Исаакиевском, где поклонился гробницам Петра Великого и Кутузова. Был в Невской Лавре у гробниц витязей наших, Святого Александра Невского и Александра Суворова. Был в Эрмитаже и наслаждался пением Лагранжа и Тамберлика, парясь в райках с А. С. Иониным, который в то время принят был в отделение восточных языков Азиатского департамента министерства иностранных дел.
Была и мне возможность, по личному предложению директора департамента, поступить "в восточное отделение", и я вновь ездил к генерал-адъютанту Безаку, которого со слезами на глазах просил "уволить меня в отставку", и хотя генерал искренно сочувствовал и моей просьбе, и моему горю, но опять предложив мне прикомандирование к образцовой батарей, он объявил, что "увольнение в отставку юнкера, состоявшего на службе всего несколько дней, невозможно, тем более в военное время".
Ну что же. Невозможно, так невозможно. Конечно, дипломатическая служба хороша и удобнее военной; но что сделано, того не воротишь, а снявши голову, по волосам не плачут. Поручение, возложенное на князя Александра Голицына, было окончено. На выкуп княгинь назначили 60000 рублей, и так как в Петербурге делать более нечего было, то мы и выехали в Москву, а распростившись с ней, поскакали на курьерских на Кавказ.
Не стану описывать встречи моей с родителями в Пятигорске, после 7-летней разлуки. Родители радовались, сестры и брат прыгали и визжали от восторга. Старшая сестра была просватана за Любомирского, и потому в комнатах происходило, что называется, столпотворение Вавилонское. Кроили, примеряли, шили, смеялись, 6егали; но героем дня был все-таки я и, конечно, важничал и своим дипломом, и столичною опытностью.
На следующий день зашел к нам приехавший из Ессентуков командир батареи, старый кавказский офицер с Георгием за Даргинскую экспедицию, капитан Алексей Егорович Баумгартен. Он разрешил мне отпуск на месяц.
Доверчивый и простодушный Баумгартен был "оригинал" большой руки.
Женился он в таком восторженном состоянии, что, только на следующий день, увидев свою новобрачную супругу, пришел к заключению, что ему подсунули вместо младшей сестры, в которую он был влюблен всеми силами офицерской пламенной души, старшую ее сестрицу, которую он также пылко ненавидел.
"И вот, будемте откровенны, я с горя закутил, и меня лишь через неделю отыскали в каком-то трактире в Петербурге. Пришлось поневоле сойтись с супругой; но я как-то и до сих пор не верю, что я женат.
Хотя есть и доказательство несчастной моей женитьбы, сын и дочь: я же все думаю, что это кошмар. Не пейте, юноша, шампанского, а в особенности в семейных домах: иначе женят вас, пожалуй, на кухарке".
Так говорил он грустным голосом, а я в душе смеялся. Порядок, или правильнее беспорядок, в его доме был изумительный. Это была какая-то казарма, в которую начальство не заглядывало, дежурный и дневальный бражничали. За обеденным столом, то вилок, то ложек нет. Съестное припахивало конюшней. Хозяйка дома, у которой в должности куафёра состоял конный фейерверкер Надеев, расчесывавший сначала хвосты и гривы батарейным лошадям, а потом кудри капитанше, выходила в гостиную часов в 12-ть, не ранее.
Про него ходило множество анекдотов: то едет он поздравить начальника Кавказской артиллерии генерала Брюммера с бриллиантовым пером на папаху, высочайше пожалованным ему за отличие в делах с горцами; то вместо осетра привозит Брюммеру девку-казачку, уложенную в передке тарантаса без ведома Баумгартена.
"А вот, ваше превосходительство, извольте посмотреть, какого осетра привез я вам", - говорит Алексей Егорович, выскакивая из тарантаса и подходя к Брюммеру, случайно бывшему на крыльце. Брюммер улыбается; но мгновенно улыбка заменяется взором исполненным гнева и угрозы, когда вместо осетра вытаскивают хорошенькую, но дрожащую от испуга казачку. Картина!
Генерал с поднятыми кулаками бросается на Баумгартена. Ошеломленный капитан с недоумением смотрит "на осетра, превратившегося в казачку". В глубине сцены показывается старушка-генеральша, ехидно улыбающаяся. "Да что вы? Да, как вы, - говорит генерал, захлебываясь от гнева. Да знаете ли вы, что я вас туда загоню, куда ворон костей не заносил?". Баумгартен безмолвствует.
Выручает из беды ямщик, сообщающий, что "впереди осетра он засунул казачку, просившую довезти ее до ближайшей и именно этой станицы", и при сем вытаскивающий настоящего осетра. Осетр великолепен, и еще жив. Генерал успокоился.
Служба в батарее была беспечальная и бесхитростная. Конных учений и практической стрельбы не производилось. Пятигорск под боком, а там и клуб, и барышни, и потому мы чаще бывали в городе и реже в батарее. Баумгартен загрустил вследствие "крайне неблагодарной справочной цены на овес", и потому приказал кормить лошадей одним сеном, справедливо рассуждая, что весна все-таки будет, и лошади нагуляют себе тело на подножном корму.
Лошади, с досады, обросли такой густой и длинной шерстью, что мальчишки-казачата, глядя на них во время водопоя в речке Бугуште, говорили: - Васька, а Васька, - глянь-ка, казенных ведьмедей погнали пить воду.
Но вот, как раскаты далёкого грома, донеслись до нас слухи о назначении главнокомандующим на Кавказ генерал-адъютанта Муравьева. Начались усиленные ученья и усиленное кормление лошадей, сначала сечкой с отрубями, а потом и овсом. Наступил 1855 год.
В начале февраля проездом через Ессентуки Муравьев осмотрел батарею. Солдаты дело свое знали, лошади блестели (лошадей вымазали постным маслом для блеска). Главнокомандующий остался доволен и поздравил батарею с походом в Грузию. Стали готовиться к походу.
Ночевал главнокомандующий в Пятигорске, где в день его приезда он был встречен и местными, и приезжими властями, ожидавшими его в зале благородного собрания. На, правом фланге представлявшихся стоял Ставропольский губернатор генерал-лейтенант Волоцкой, знаменитый расформированием двух рот Апшеронского полка, которыми он ранее командовал, и усмирением бунта крестьян в селении Масловом-Куте.
Имение это принадлежало некоему Калантарову. Управляющему этим имением захотелось полакомиться карасями. Вожделение это явилось у него в сочельник, - 24 декабря. Погода стояла зимняя. Пруд замерз: "Ну, братцы, айда в воду! Потешьте его милость рыбкой".
- Не желаем.
- Не желаете?
- Нет, не желаем: и мокро, и холодно.
- Степка, валяй за становым...
Полетело донесение в Ставрополь, откуда для укрощения бунта крестьян, генерал-лейтенант Волоцкой привел с собой батальон пехоты, сотню казаков и дивизион артиллерии батареи Москалева. Крестьяне встретили его превосходительство стоя на коленях и с хлебом-солью.
- Выдать зачинщиков.
- Да мы все зачинщики, выслушай нас, отец родной, - просили плачущие крестьяне.
- Знать ничего не хочу, давайте зачинщиков.
- Нет у нас зачинщиков.
- А, нет?! Так бить их.
Пехота и казаки позамешкались исполнить грозное приказание, а этим временем воспользовавшись, толпа в несколько тысяч крестьян различных возрастов и полов успела скрыться за церковной оградой.
Через церковную ограду бросили несколько картечных гранат. В тесно скученной толпе опустошение было произведено страшное. На поле битвы осталось около 400 душ раненых и убитых мужчин, женщин и детей. Бунт усмирен. Крестьяне раскаялись. Волоцкий отправился в Ставрополь. На следствии (накануне приезда Муравьева), приезжал генерал Реад, и по следствию оказалось, что с крестьянами иначе и нельзя было поступить.
Итак, на правом фланге представляющихся новому наместнику стоял генерал-лейтенант Волоцкой. Муравьев подошел к нему первому и, остановившись перед ним, устремил на него вопросительный взор. Но тут случилось нечто непонятное. Отважный и решительный Волоцкой забыл свою фамилию. "Волоцкой, Волоцкой, Волоцкой", - шепчет ему стоявший сзади полицмейстер, майор Полнобоков. Волоцкий молчит.
Наместник ожидает, и на губах его змеится саркастическая улыбка. Полнобоков волнуется и наконец, не выдерживает и громогласно восклицает: "Ставропольский губернатор генерал-лейтенант Волоцкой".
Наместник идет далее и доходит до левого фланга, где, с хлебом-солью на подносе в дрожащих руках, находился городской голова. Голова, приготовивший на сей случай приличную речь, позабыл не только речь, но даже и то, где он и что он. Он видел перед собою "что-то ужасное" и трепетал.
- Кто ты такой? - спросил наместник обращаясь к нему.
- Я то?
- Ну, да.
- Запамятовал, ваша светлость.
- Ну, вспомни
- Я, голова Дураков, - отчаянно крикнул голова. Невольная улыбка всех присутствующих еще более смутила голову и раздражила наместника. Выведите вон этого нахала, - сказал Муравьев; но в это мгновение подбежал к нему майор Полнобоков и доложил, что "это действительно городской голова, и что по странному стечению обстоятельств фамилия его Дураков, и что он даже подал прошение о замене его фамилии другой более приличной и необидной для пятигорских граждан".
Кстати о Полнобокове. Года через четыре я встретил, по дороге между Ставрополем и Пятигорском, партию арестантов, между которыми находился и Полнобоков. Я остановился, выскочил из телеги и подбежал к Полнобокову.
- Что это с вами, Александр Иванович?
- Да вот как видите, путешествую на казенный счет в Сибирь.
- За что?
- А вот за что. Помните вы гувернантку у генерала Вагнера? Помню. Что же, вы убили, что ли ее? Нет, только женился; но оказалось, что первая моя жена жива, и вот меня судили, и сослали в Сибирь. Из Сибири удеру в Турцию, ибо только там и можно жить порядочным и чувствительным людям.
Я вскочил на телегу и поскакал далее, размышляя на тему о браках и расторжении их. Например, Полнобоков гуляет в Сибирь только потому, что первая его жена, женщина самого отвратительного характера и поведения, судя по словам Полнобокова, бросила его и исчезала без вести некоторое время, а затем, выждав вторичной женитьбы мужа, предъявила свои права, и храброго майора сослали в Сибирь. Но к делу.