Продолжение воспоминаний подполковника Ивана Ивановича Дроздова
Познакомившись с властями Пятигорска, Муравьев (Николай Николаевич) поехал к двум ротам линейного батальона, ученьем которых остался крайне недоволен. Отсюда он поехал в госпиталь, где тоже остался недоволен и отрешил генерала Петра Александровича Принца от должности коменданта.
Напугав всех в Пятигорске, главнокомандующий отправился в Георгиевск, затем далее, всех сокрушая и всех осыпая сарказмами. Иронизируя и относясь с негодованием ко всем и ко всему, генерал Муравьев позабыл, что он приехал быть "вождём той армии, которая всегда и всюду славно и победоносно проявляла себя".
Среди армии, в рядах которой Муравьев, как полководец, должен был приобрести любовь для предстоявших подвигов (ибо война была в разгаре, и в Севастополе дела наши ухудшались) главнокомандующий поселил неудовольствие к себе и скрытую ненависть.
"Армия не губернское правление", в котором, без ущерба делу, можно заменять новых чиновников другими; да и здесь осторожный начальник сначала подумает, а потом уже и начнет сокрушать.
Размолвка главнокомандующего с начальником штаба армии, князем Барятинским (Александр Иванович), боевым, талантливым и весьма популярным генералом, была крупной ошибкой. Устранение такого помощника было "равносильно поражению еще до встречи с неприятелем".
Не князь Василий Осипович Бебутов, нe бравший оружия в руки с 1828 года, выиграл сражения под Башкадыкларом (1853) и Кюрюк-Даром (1854), а руководил обоими сражениями начальник штаба князь Александр Иванович Барятинский. Отъезд князя Барятинского произвел крайне дурное впечатление на кавказцев.
Таланты генерала Муравьева, как искусного предводителя войск на маневрах, и его научное образование могли очаровывать в России на плац-парадах, а на Кавказе и прапорщики знали "разницу между маневрами и действительным боем".
Скоро "приунывших кавказцев", ошеломило неожиданное известие о кончине императора Николая Павловича. Мы узнали об этой тяжкой, несвоевременной утрате 25 февраля, от курьера, вёзшего это горестное известие в Тифлис.
Распоряжение о принесении присяги императору Александру Николаевичу застигло нас (здесь легкая батарея Кавказской артиллерийской гренадерской бригады) "на походе в Грузию". В станице Новопавловской мы присягнули и отправились далее, где нас "ожидали" подвиги и слава.
Погода была теплая и сухая, и мы подошли к станции Казбек, как бы совершая прогулку. Во Владикавказе, вследствие полученного известия о том, что на Крестовой горе и в Байдарском ущелье дорога завалена снеговым обвалом, маршрут батареи был изменен, и мы от станции Казбек свернули налево по Черной речке, через деревню Цно и Буслачир.
Еще до рассвета батарея выступила из деревни Буслачир и вскоре подошла к водоразделу Кавказского хребта. К пяти часам вечера поднялись на вершину перевала, и вот перед глазами нашими, облитая яркими лучами южного солнца, открылась, в зелени и цветах, красавица Грузия.
Добродушные грузины, не скупясь, угощали нас и хорошим кахетинским, и вкусными шашлыками из молодых барашков. Путь наш до Тифлиса был каким-то бесконечным праздником. Солдатики шли весело, быстро сходились с грузинами, и мы не заметили, как подошли к этой древней столице Грузинского царства.
Верстах в двух или трех от города, батарея остановилась, и нам приказано было "почиститься и принарядиться" перед вступлением в город; а один из офицеров батареи послан был вперед к коменданту доложить "о прибыли батареи и узнать вместе с этим, где ей остановиться".
Возвратившийся офицер передал приказание вступать в Тифлис по Головинскому проспекту и иметь в виду, что, проходя мимо дворца главнокомандующего, мы, может быть, будем встречены его высокопревосходительством. Для ночлега же нам было указано место по другую сторону города, на Александропольской дороге.
По команде "справа в одно орудие; ящики за орудие", - батарея спустилась на Верийский мост и, поднявшись на гору (с которой, в 1837 году, лошади, не сдержав тяжелой коляски императора Николая Павловича, понесли и опрокинули экипаж на повороте к мосту, причем Государь так счастливо упал, что даже не ушибся, и на месте этом воздвигнут был памятник), батарея вступила в предместья города.
По обыкновению, батарею провожала толпа любопытных, ежеминутно увеличивающаяся. Навстречу к нам выехали комендант Тифлиса генерал Федор Филиппович Рот и полицеймейстер, при помощи которых толпу зевак с правой стороны перегнали на левую, чтобы открыть батарею при прохождении ее мимо дворца главнокомандующего, который смотрел на нас стоя у открытого окна, и, должно быть, остался доволен внешним видом батареи, ибо замечаний никаких не последовало.
Продолжая движение по проспекту, мы пересекли Эриванскую площадь, спустились на Армянский базар и затем выбрались за город, где и расположились лагерем. На отдых нам было дано 3 дня.
В 1855 году, в Тифлисе, самую оживленную часть города составлял Армянский базар. Здесь на улицах и варили, и пекли, и шили, и одевались, и раздевались, и ковали лошадей. Шума и гвалт были невообразимые. Лавчонки с красным и мелочным товаром, сушеными и свежими фруктами и зеленью, с бурдюками кахетинского вина и настоящего турецкого табаку, который тут же и крошили, и складывали в большие деревянные и глиняные чашки, не отличались опрятностью, но зато щеголяли изумительной дешевизной.
Лучшими частями города были Эриванская площадь и незначительная часть Головинского проспекта, на которых попадались дома европейской архитектуры. Сололаки представляли из себя аул, утонувший в садах и виноградниках. В Куках была немецкая колония с двумя рядами маленьких домиков. Пески и Авлабар составляли тоже большой аул. На Навтлуге были госпиталь и немногие домики врачей и служащих чиновников. Вот и весь Тифлис 1855 года; но зато жизнь била в нем ключом.
По улицам взад и вперед сновала толпа в самых разнообразных костюмах: то в чухах с откидными рукавами и ярких шелковых бешметах, перетянутых серебряными или золотыми широкими поясами; то чиновники в фуражках и соломенных шляпах, закрытых белой кисеей; то офицеры в папахах. Все это кричало, пело, бежало. В воздухе "стон стоял". Изредка показывались, как привидения, грузинки, закутанные в белые чадры, из-за которых виднелись сверкающие очи, любопытно оглядывавшие мужчин не в национальных костюмах. Кстати о грузинках.
Нигде женщина не пользовалась таким уважением и свободою, как в Грузии. Говорят, будто причиной этого недостаток женщин, которых толпами уводили и продавали в Персию и Турцию; но я думаю, причину этой свободы и уважения нужно искать в самой женщине-грузинке, в добродушии и любезности грузин. Грузинка также мила в общежитии, как заботлива в семье и хозяйстве.
Роскошная природа, вечная песня и музыка превращают жизнь в Грузии в какой-то бесконечный праздник. Грузины и едят, и пьют, и дома строят под неумолкаемую песню. До вас доносятся то звуки зурны, то песня грузина, забравшегося на крышу сакли, то бубен, под звуки, которого пляшет, тоже на крыше сакли, стройная красавица-грузинка, на которую не грех заглядеться. Веселье общее и, при обилии вина, ни одного пьяного, ни одной грязной сцены. Счастливый, пышный край земли.
После тех пыток и мучений, который перенесла многострадальная Грузия от лезгин, турок и персов, не грех было и побаловать этих милых, добродушных грузин; но князь Михаил Семенович Воронцов слишком баловал их, и немудрено, что грузины на милости правительства смотрели, как на нечто обязательное.
Напротив, Муравьев отнесся к ним слишком сурово и даже грубо, не скупясь на насмешки и называя их "голопятыми".
Князь Давид Александрович Чавчавадзе, бывший адъютант князя Воронцова, рассказывал мне про случай встречи его с Муравьевым.
"Приехав из Цинандали, я отправился во дворец главнокомандующего, чтобы явиться к его высокопревосходительству. В то время я недавно пожалован был чином полковника и званием флигель-адъютанта. Приемный зал был полон генералов, штаб и обер-офицеров и гражданских чиновников. После недолгого ожидания, главнокомандующий вышел к нам из внутренних покоев.
Когда очередь дошла до меня, то Муравьев, остановившись возле меня и оглядев с головы до ног, произнес: "А, вот и вы надели красные штаны! И, должно быть, важничаете очень; у меня тоже красные штаны, а я же вот не важничаю".
"У меня, ваше высокопревосходительство, пока еще только красные лампасы, и до красных штанов я еще доживу, вероятно, нескоро, и потому и важничать мне нечем". Наместник презрительно улыбнулся и отошел от меня. Немилость его за ответ мой выразилась в том, что он лишил меня возможности быть в действующих войсках.
Князь Георгий Романович Эристов, прозванный в Грузии "батушкой Эристовым", вследствие привычки его в разговорах прибавляет слово "батушка", желая повидаться с бывшим подчиненным и боевым товарищем, невзирая на свои весьма преклонные лета, выехал из имения своего Атэш, близ города Гори, в Тифлис. Далее я буду передавать словами князя.
"Ну, вот, батушка, приехал я в Тифлис. Остановился у одного из родственников, отдохнул и на следующий день, нарядившись в мундир, поехал во дворец главнокомандующего. "Вот, думаю, Николай Николаевич обрадуется, - ведь было время, в походе из одной чашки щи хлебали". Вошел я в зал. Меня встретил дежурный адъютант.
- Как прикажете доложить о вас?
- Доложите, что батушка Эристов очень желает видеть его.
Адъютант пошел в кабинет и вскоре вернулся с ответом, что "его высокопревосходительство просит подождать". Обидело это меня старика; но думаю, может быть, важное дело есть. Подожду. Сижу и думаю: "Вот я генерал от инфантерии приехал с визитом к генералу же от инфантерии, который когда-то был моим подчиненным, и я этого подчинённого не заставлял ждать себя в передней, хотя и был в то время генерал-лейтенантом, а он только полковником".
Но делать нечего, сижу и жду; жду и думаю: "Когда-то я был грозою Персии, и передо мною гнули спины и ханы, и даже наследник персидского престола, а вот теперь и адъютанты Муравьева как-то покровительственно глядит на меня".
Я вспыхнул и встал, чтоб уйти, не ожидая счастья видеть очи Николая Николаевича; но в эту минуту в зал вошел главнокомандующий, подошёл ко мне и, хотя сухо, но вежливо поздоровавшись со мною, пригласил меня в кабинет.
"Ну, что, князь, как поживаете? Не с просьбой ли? Меня осаждают просьбами", сказал главнокомандующий. А у меня и просьбы-то никакой не было. Я просто хотел повидаться со старым боевым товарищем; но при слове просьба я вспомнил племянника моего, капитана князя Орбелиани (?) и решился "попросить Муравьева взять его к себе адъютантом или ординарцем".
На это главнокомандующий отрезал мне следующее: "Я, ваше сиятельство, приближаю к себе людей дела, а не искателей служебной карьеры, и потому племянника вашего принять в свой штаб не могу". Я встал, поклонился и вышел, "как оплеванный".
Коли хотите, Муравьев прав; но таких просителей, как князь Эристов, которого с ним связывали многолетние боевые воспоминания, во всей России был только я один, батушка Эристов".
Сухость и суровость Муравьева имели последствия самые плачевные. Его не любили ни в армии, ни в населении, и не в этом ли надо искать одну из причин, в числе прочих, неудачного штурма Карса?
Сокращая государственные расходы, Муравьев лишил офицеров действующей армии рационных денег, помогавших "им справляться", с всегда дорогой, походной жизнью. Жалованья в то время отпускали прапорщику 210 р. в год, с незначительной прибавкой по чинам, выше, до штаб-офицерского чина.
Между тем, в это же время высылались из действующей армии десятки и сотни тысяч в банки и приказы общественного призрения интендантскими чиновниками и подрядчиками. Изнанка войны всегда некрасива, но иногда она "подкрашивается блеском побед", чего в 1855 году впрочем, не было на обоих театрах военных действий.
Войска рвались в бой, а их заставили блокировать Карс с мая месяца и до половины сентября. Турки, в виду бездействия, всегда грозных для них русских солдат, окапывались и приготовлялись к обороне, на что они имели полную свободу, вследствие того, что мы не производили осадных работ.
Как я уже сказал выше, батарее нашей был дан трёхдневный отдых в Тифлисе. Я отправился к деду и бабушке, имевшим тогда в Тифлисе собственный дом. Радости стариков не было предела. Трехдневное пребывание мое у них было сплошным баловством. Дед, Николай Матвеевич, много рассказывал мне о А. П. Ермолове и его "начальнически-добрых и приветливых отношениях к подчинённым".
"У него, говорил дедушка, дом с утра и до вечера был открыт для званых и незваных, и в этом был большой смысл, ибо, таким образом главнокомандующий мог лично определять свойства своих гостей, служивших под его начальством, а не по рекомендациям".
Получив благословение стариков, а от дедушки золотой перстень, украшенный большой бирюзой, пожалованный ему Ермоловым, я отправился догонять батарею, выступившую по направленно к селению Кумыс, где нам произведен был смотр начальником артиллерии Кавказской армии, генерал-лейтенантом Брюммером (Эдуард Владимирович). Брюммер был назначен командиром корпуса, сосредоточенного в Александрополе для наступления к Карсу.